Чтение онлайн

Я сжимаю пальцы, стараясь объять всю толщину, но кончики даже не соприкасаются. Это невыполнимая задача — пытаться удержать бога в смертной руке. Тогда я веду ладонью вниз, мимо напряженного корня, и наклоняюсь ближе, лаская тяжелую, налитую жаром мошонку.

Голова Смерти бессильно откидывается на плечи, из горла вырывается низкий, утробный стон.

— Хватит…

— Только я решаю, когда закончу изучение.

Я наполняю ладонь его весом, плотным и ощутимым, проверяя эту тяжесть и осторожно приподнимая. Смерть шипит, его костяная челюсть слегка подается вперед, а бедра дергаются навстречу, ища трения. Он изголодался по этому. Как я и думала.

Я перевожу взгляд на его горло.

Выйди за него. Трахни его. Перережь ему глотку. Эти слова согревают кровь сильнее, чем странное желание, расцветающее в животе.

Я сжимаю руку крепче и снова веду ею вверх по внушительному стволу. Это движение вырывает из его груди сорванный, шипящий выдох, бедра инстинктивно подаются за моей ладонью.

— Не стоило это прятать, — шепчу я. Большим пальцем я очерчиваю влажную головку, а затем снова провожу вниз по вздутым венам. — Мог бы показать и раньше.

Моя рука продолжает медленную, ритмичную работу, лаская его от основания до самого верха, и эффект оказывается сокрушительным. Каждое скольжение ладони вытягивает рваный, надломленный звук из глубины его груди. Наши лица снова сближаются.

Он пытается отвернуться, его острая челюсть напряжена от вожделения.

— Не надо…

— Почему нет? — выдыхаю я, придвигаясь еще ближе, пока кончик моего носа не касается его переносицы.

Его стон согревает воздух между нашими губами.

— Ты должна остановиться.

Я мягко, нерешительно касаюсь уголка его человеческого рта. Он отшатывается, резко втягивая воздух, но я следую за ним. Веду по линии нижней губы, пока не натыкаюсь на зубы. Мы замираем в этом ужасном и прекрасном притяжении. Он хочет этого. Боги, он хочет этого так сильно, что исходящий от него жар кажется почти осязаемым.

Я крепко сжимаю его и в то же мгновение наклоняю голову. Его воля рушится. Из горла вырывается низкий, полный муки звук, и он подается вперед, преодолевая последние дюймы.

Наши губы встречаются.

Правая сторона его рта ведет себя так же, как у Вейла: теплые и мягкие губы раскрываются. Но левая… Левая — это порог из твердой, неподатливой кости. Мой язык скользит внутрь, пробуя на вкус эту разительную разницу, задевая гладкость обнаженных зубов.

Это должно было бы ужаснуть меня.

Вместо этого я теряю рассудок.

Контраст мягкой плоти и твердой кости сводит с ума. Я стону, и этот звук отдается вибрацией в его черепе. Мои движения замедляются, становятся тяжелее, я натягиваю кожу на его члене, пока он не подхватывает мой ритм с отчаянной, порывистой грацией. Я тону в этом — в аромате гвоздики, в ощущении кости, прижатой к моим зубам, но…

Смерть резко разрывает поцелуй, тяжело дыша.

— Достаточно!

Это не просто крик — это древний рев, заставивший лес замолкнуть, а мое сердце — замереть. Зубы сжаты, черные бездны глаз расширены от чего-то похожего на панику.

Я могла бы поспорить, сказать, что еще не закончила изучение, но какой в этом смысл? Глядя на то, как напряжено его тело, я словно пытаюсь переспорить землетрясение. Но ведь это оставляет мне пространство для маневра, верно?

Я медленно убираю руку и расправляю юбки с самообладанием, которого на самом деле не чувствую.

— Хорошо, — говорю я ровным голосом, несмотря на бешено колотящееся сердце. — Будем считать, что я закончила изучение… если…

Он выдыхает медленно, раздраженно.

— Если…?

— Если ты пойдешь со мной в один из приютов.

Его череп склоняется набок. Он явно не верит своим ушам.

— Ты хочешь отвезти Смерть в дом, полный детей?

— Я бы не возражала, но уверена, что для экипажа облик Вейла подойдет больше, — отвечаю я. — Соглашайся, и на этом закончим.

Смерть выпрямляет шею. Тени снова сплетаются на коленях, все еще прижатых к земле. Тонкие губы на человеческой стороне лица сжимаются.

— Я пойду с тобой.

Затем он встает. Это стремительный, величественный подъем, и все же я успеваю заметить красный трепет за белизной его грудной клетки. Его… сердце?

— Подожди! — Я не думаю. Импульс берет верх над рассудком, рука движется быстрее, чем разум успевает осознать весь ужас происходящего. Я тянусь вверх. Нет, не вверх.

Внутрь.

Моя рука проходит сквозь нижнюю часть его ребер, проникая в тепло груди прямо к органу, что бешено бьется под моей ладонью.

Смерть замирает. Он смотрит на меня глазами, полными шока. Не дышит, не шевелится. Просто наблюдает, парализованный этим вторжением.

— Оно… и правда разбито, — шепчу я, касаясь большим пальцем шрамов на неровной поверхности мышцы.

— Уничтожено, — поправляет он, и голос его звучит как пустая оболочка звука. — Держится лишь на волоске, на последней сердечной нити. Вторую я случайно разорвал в ярости, а третья пульсирует в твоем венце.

Я прищуриваюсь, вглядываясь в сумрак.

— Я вижу другое, — бормочу я, прослеживая отчетливую артерию. — Вторая нить и правда в клочьях. Но первая… кажется целой. И даже крепкой.

Смерть пристально смотрит на меня, и чернота в его глазах вдруг будто… становится глубже? Молниеносным движением он обхватывает мое запястье и дергает. Он вырывает мою руку из своей груди. Его грудь вздымается, он смотрит на меня со странным, почти безумным выражением, которое леденит кровь сильнее любой могилы.

— Это… это правда? — осторожно спрашиваю я. — Ты действительно не можешь любить?

Он сглатывает. Я вижу, как на шее перекатывается серое сухожилие в тяжелом, болезненном движении.

— Я чувствую радость, — хрипло говорит он. — Чувствую… некую печаль. Чувствую ослепляющий гнев. И… похоть. — Его взгляд падает на мои губы, на мгновение темнея. — Любовь мне недоступна.

Глубокая, ноющая тоска захлестывает меня, и она куда тяжелее, чем должна быть.

— Что же это за жизнь? — тихо спрашиваю я. — Жизнь без любви.

Смерть долго смотрит на меня. Затем его облик начинает таять. Он растворяется в ночи, и лишь скрежещущий шепот в последний раз проносится над поляной: