Чтение онлайн

С меня хватит.

— Ты же сейчас в обморок упадешь! — Спотыкаясь, я перебираюсь к нему. Кожа сиденья скрипит, когда я опускаюсь рядом и тянусь к его груди. — Дай я…

— Не смей, — отрезает он, забиваясь в угол. — Мне не нужна твоя забота.

— А я не хочу весь день смотреть на твою кислую мину, — огрызаюсь я и все же кладу пальцы рядом с его ладонью. Мышцы под тканью напряжены, словно камень. — Просто дай коснуться.

— Твои прикосновения мне тоже не нужны. — Желваки на его лице ходят ходуном. Он отводит взгляд к занавеске, в узкую щель света, будто ищет остатки достоинства в куске ткани.

— «Мне нужно чувствовать твои руки на себе», — передразниваю я его высоким голосом, припоминая слова, что он когда-то сказал в башне. Затем я с силой нажимаю большим пальцем на его грудь, растирая мышцу, работая с привычной сноровкой. — Что ты наделал? Неудачно спал? — Минутное колебание. — Ты вообще спишь?

Он издает звук — не то стон, не то рык, но его рука на долю дюйма опускается, неохотно уступая.

— Возможно, я бы спал, — хрипит он, — если бы ты просто нашла себе настоящего мужа, полюбила его и перерезала ему глотку.

— О, ты настолько настоящий, насколько это вообще возможно. — Ядовитый тон дается легче, чем признание в том, что тревога уже вовсю меня гложет. Не надо было мне трогать его сердце… — Это твоя сердечная струна? — Я пододвигаю пальцы ближе к грудине, чувствуя окостеневшую твердость — его тело словно выстроило баррикады вокруг чего-то, что он отказывается называть. — Здесь?

— Да. — Слово падает грубо, устало. — М-м-м…

Под моими кончиками пальцев его сердце запинается — три неровных удара, пауза, от которой уже мой пульс подскакивает, а затем возвращение: удар более мощный, чистый, будто то, что душило ритм, наконец распуталось. Напряжение немного спадает.

— Лучше? — тихо спрашиваю я.

Секунду он не отвечает. Просто сидит, неглубоко дыша носом, уставившись в одну точку за окном, словно пристальный взгляд может растворить сам вопрос.

— Я… — Горло его дергается, слово застревает, как щепка. Он сглатывает его, сжимает челюсти и наконец выдавливает ответ голосом тише, чем я когда-либо от него слышала: — Боюсь, что так.

Его рука снова поднимается к груди. Но не для того, чтобы оттолкнуть меня.

Его ладонь ложится поверх моей, в то время как голова откидывается на стенку кареты. Когда он поворачивается ко мне, зелень его глаз становится темнее — меньше мха, больше штормовой воды — в них застыло нечто среднее между облегчением и чем-то, чего я не понимаю.

— Мне не следовало лезть тебе в грудь той ночью, да? — признание звучит чуть громче шепота, оставляя на языке непривычный вкус. — Прости… мне жаль.

Он выгибает бровь.

— Прошу прощения?

— Повторять не стану, — отрезаю я, и этого достаточно, чтобы на его губах появилась слабая, но искренняя улыбка. — Если не расслышал — тем лучше.

Мы смотрим друг на друга долго, бесконечно долго, тряска кареты уходит на задний план, шум дороги становится приглушенным и далеким. Я чувствую его сердце под ладонью — более спокойное, тяжелое, чувствую легкую дрожь в его пальцах, лежащих на моих, будто этим касанием он удерживает самого себя на месте.

Затем чары разрываются, как нитка: карета замедляется, колеса чавкают в грязи. Рука Вейла соскальзывает с моей, выражение его лица мгновенно затворяется, становясь резким.

Он поправляет пальто быстрым, отточенным движением, его глаза уже полны долга и отчужденности.

— Полагаю, мы прибыли, — говорит он так, словно последних десяти секунд никогда не существовало.

Когда дверь открывается, Вейл спрыгивает первым. Его сапоги приземляются в грязь с этой невозможной тишиной, будто сама земля расступается перед ним. Он не оглядывается. Просто выпрямляется, поправляет плащ, принимая тот сдержанный придворный силуэт, который сидит на нем так ладно.

Я подхватываю юбку и двигаюсь к выходу, упираясь рукой в раму. Я таскала трупы тяжелее собственного тела без всякой помощи. Мне не нужны божественные любезности вроде…

В дверном проеме появляется рука.

Рука Вейла.

Мгновение я просто смотрю на нее, подозрительно относясь к этому жесту, как относятся к замершему волку. А затем принимаю помощь.

Его пальцы крепко, уверенно смыкаются на моих, теплота его кожи бьет током. Он не столько тянет меня вниз, сколько служит опорой, направляя, пока карета качается под ногами. Когда мой сапог ищет опору и находит лишь скользкую жижу, он без слов подстраивается, делая шаг ближе и направляя меня так, чтобы я встала на твердую землю.

— Ты неплохо играешь в этом фарсе, — шепчу я едва слышно. — На одно короткое мгновение я и впрямь подумала, что у меня есть муж.

Его большой палец один раз проводит по моей костяшке — движение настолько мимолетное, что могло быть случайностью, но кажется намеренным, — прежде чем он отпускает мою руку.

— Вздумаешь приписывать мне добродетели, и придется упечь тебя в лечебницу с истерией, прежде чем я потребую развода у какого-нибудь жреца.

Не успеваю я ответить, как из дверей приюта выходит женщина. Дородная, с раскрасневшимся лицом и пятнистым передником.

— Ваше Величество. — Низкий реверанс чуть не заставляет ее опрокинуться, прежде чем ее взгляд переходит на Вейла. — И… мой господин.

Я оглядываю приют за ее спиной: приземистое каменное здание с латаными окнами и крышей, которая просела, будто устала держаться. Двор сырой и пустой, лишь вытоптанная земля да пара покосившихся скамеек. В дверях выстроилась шеренга маленьких фигурок.

— Вы матрона?

— Сестра Мэрин, Ваше Величество. Так меня зовут. Я не монахиня, просто… та, кто осталась. Прошу… — она широко разводит руки, приглашая внутрь. — Мы не ожидали… то есть, когда король Каэль, упокой Господь его душу, еще навещал нас, он обычно присылал весть за недели, чтобы мы могли… отскрести тут все.

— Мы пришли не судить, сестра Мэрин, — говорю я, указывая на карету. — Мы привезли овес. Несколько мешков.

— О, как мы благодарны. Пойдемте, — она машет в сторону двери, где копошится стайка детей. — Сестра Марго позовет старших мальчиков забрать мешки. Теперь, прошу… сюда.

Внутри воздух сырой и тяжелый, разит щелоком и мочой. Вдоль стен лежат соломенные тюфяки, на некоторых, свернувшись калачиком, устроились дети. Несколько девочек постарше помешивают что-то в котле над маленьким очагом. При виде Вейла они замирают, глядя на него с вниманием, которое кажется не совсем осознанным, но и не совсем случайным.

— Сегодня они тихие, — нервно говорит сестра Мэрин, комкая передник. — Обычно тут шум — крики, игры. Но погода… и ваш приезд…

Я подхожу к ближайшему тюфяку, на нем лежит мальчик лет пяти. С каждым вдохом в его легких клокочет хрип, солома у рта почернела от грязи.

— Он слег всего три недели назад. Зимняя сырость пробирает их до костей. Мы давали ему чай из крапивы и дышать паром, но… — она замолкает, и невысказанное «у нас больше ничего нет» повисает в воздухе. — Смерть скоро проявит к нему милосердие.