Чтение онлайн

Слова его не сходились с тем, что он говорил портье. Но у меня не было нужды уличать его в противоречии, тем более что ему я был обязан возвращением своего саквояжа. И я объяснил себе его поведение заурядной бесцеремонностью.

Держался он весьма непринужденно и всячески старался развеять неприятное впечатление, произведенное своим непрошеным вторжением.

– Может быть, сядем?
– предложил он, точно был здесь хозяином, и опустился в кресло.

Тем временем я заметил у двери свои баулы, в которых находился мой гардероб. Но присутствие чужого человека мешало мне заняться своим туалетом.

– Ну как, больше вас не пытались обокрасть?
– весело спросил князь, перехватив мой взгляд на саквояж, валявшийся на ковре перед кроватью.

Напоминанием об оказанной услуге он как бы обязывал меня быть любезным.

– Каким образом вы здесь, в Бухаресте?
– спросил я, невольно вступая в разговор.

– Да тем же манером, что и вы, - охотно отвечал князь.
– До Журжево пароходом, а затем поездом.

– Но зачем?
– продолжал я расспрашивать.
– Здесь вы зачем очутились?

– Затем же, зачем и вы, - улыбался князь. И вдруг, сделав таинственное лицо, выдохнул хриплым шепотом: - Теперь-то могу вам объявить: я бежал с каторги.

– С каторги?
– удивился я.
– С какой каторги?

– Из Сибири, - продолжал князь.
– Должен вам признаться, я - нигилист, был приговорен к каторжным работам, бежал, пробираюсь в Женеву.

– Но почему вы мне...

– Я вижу в вас порядочного человека и даже хочу просить связать меня со здешними революционерами.

– Но я сам...

– Не будете же вы отрицать знакомства с господином Каравеловым?

– А откуда вам это известно? И чем я могу...

– Можете, очень даже можете. К господину Каравелову вхожи многие из тех, кто мог бы способствовать моей поездке в Женеву.

И князь-нигилист принялся рассказывать о своих революционных похождениях: о том, как он состоял в тайном обществе, как они собирались низвергнуть монарха, как был судим, с какими опасностями бежал из Сибири и как жаждет воссоединиться со своими единомышленниками.

Все это было тем более странно, что говорилось малознакомому человеку, никак не связанному с революционерами.

– Но для чего вы мне это рассказываете?
– пролепетал я в ответ.
– Я был далек от революционеров в России, далек от них и сейчас. Единственно, чего я хочу, это послужить делу освобождения славян.

– Но ведь вы бываете у Каравелова?

– Каравелов посвятил себя служению Болгарии.

– А вы знаете, кто у него бывает?

– Нет.

– Вот то-то и оно!

Князь имел на меня какие-то виды, но я не мог разобраться какие.

– Вы не могли бы рекомендовать меня Каравелову?
– неожиданно спросил он.

– Я недостаточно с ним знаком, - даже опешил я.

– Ну, Бог с вами, - добродушно согласился князь.
– Придется самому поискать нужных людей.

Я ждал, когда он откланяется. Князь понял это и поднялся с кресла.

– Если я могу быть вам чем-то полезен...
– он протянул мне руку.
– Вы позволите вас навещать?

– Буду рад...

Что еще мог я сказать?

Князь удалился, и на этот раз ключ в двери повернул я.

Наконец-то я получил возможность разобраться в баулах и разложить свои вещи. Ключ в замочке одного из баулов не поворачивался - замочек не был заперт. Я раскрыл саквояж. Все вроде бы лежало на месте, ничего не похищено. Однако возникло ощущение, что кто-то перебирал мои вещи.

"Неужели князь?
– подумал я.
– Но зачем? Он сам вернул мне саквояж. Да и что у меня искать?"

...В "Трансильвании" в разгар дня было людно и шумно. Посетители потягивали кофе и винцо, кельнеры скользили меж столиков, как на коньках. Дам было мало, да и те, похоже, не местные, а приезжие немки или польки, которые явились сюда в сопровождении кавалеров и угощались мороженым и прохладительными напитками.

Я прошелся по залу. В глубине за сдвинутыми столиками тесно сидели болгары. Я уже научился их отличать. Некоторых, по-моему, я видел вчера у Каравелова и не знал, надо ли подойти с ними поздороваться. Но тут я увидел Ботева. Он сидел за столиком у стены. Сидел в одиночестве - никто к нему не подсаживался. Справа от него на столе стояла чашка, слева лежала стопка бумаги, а сам он, склонив голову, быстро-быстро писал, ни на кого не обращая внимания. Открытый лоб, шелковистые волосы, безукоризненно правильный нос, выразительно очерченные губы, роскошная, как у Зевса, борода завораживающая мужская красота. Вот только одежда Ботева мало соответствовала его наружности: какая-то потрепанная серая венгерка и узкие синие брюки.

Я подошел к его столику. И он, почувствовав, что рядом с ним кто-то стоит, поднял голову.

– А, вот и вы...

Он пододвинул ко мне стул.

– Садитесь, - пригласил он.
– Вы позволите, я закончу мысль? Пишу статью.

– Для "Свободы"?

– И ради свободы...
– он улыбнулся.
– Закажите себе что-нибудь.

Я прихлебывал принесенный кофе, а он писал. Ничего еще не было сказано, но я почему-то чувствовал себя студентом перед строгим и все на свете знающим профессором, похвала которого значила для меня больше, чем что-либо на свете. Не знаю, откуда взялось такое ощущение, ведь мы были с ним почти ровесники. Но с первой встречи с Ботевым и в продолжение всего нашего знакомства меня не покидало чувство его несомненного первенства, точнее, нравственного превосходства.

Будучи человеком нервическим, я почувствовал обращенные на меня взгляды и обернулся. Кое-кто из болгар, сидевших за соседними столиками, неодобрительно посматривал на меня. Лишь позднее я понял значение этих взглядов: я отрывал Ботева от дела.

Ботев положил на стол карандаш, пробежал глазами исписанный листок, сложил все листки вместе, сунул в карман, повернулся ко мне, и доброе выражение его лица сказало о том, что теперь его внимание обращено ко мне.

– Любен говорил, вы ищете применение своим силам, - заметил Ботев и тут же попросил: - Расскажите мне о себе.

Что я мог рассказать? Жизнь моя была незамысловата: деревня, матушка, которая изо всех людей на свете имела для меня наибольшее значение, Москва, университет, друзья, однако не такие, какие отдали бы за меня душу и за которых я отдал бы свою, студенческие споры, статьи Белинского и Добролюбова...

Ботев задал несколько вопросов. Мои ответы, как мне кажется, должны были обнажить мое ничтожество. И все же, по-видимому, я его не разочаровал. Позднее я понял, почему Ботев уделил мне внимание. Он был человеком дела и не пренебрегал ничем, что могло бы послужить делу.