Чтение онлайн

Левский скрывался в Рущуке у бабушки Тонки, когда до него дошло известие об аресте Обштего. Вряд ли он изменил свое мнение, ранее высказываемое им не раз:

– От того, кто воображает себя героем, только и жди беды людям.

Сначала Левский перебрался в Ловеч, в дом Велички Поплукановой, верной своей помощницы. Оттуда отправился по городам и селам, чтобы не пропали результаты долгой работы по созданию организации и налаживанию связей. Затем вновь вернулся в Ловеч, желая разобраться, кто все-таки виновен в предательстве.

Нити так или иначе тянулись к дому священника Недялкова. И многое указывало на него самого. Но проговорился или донес? Это важно было установить. Тем более что до сих пор отец Крыстю никогда не отказывал гайдукам в помощи, случалось, даже прятал беглецов, хранил оружие.

Навестить священника Левский решил в день Рождества Христова.

Отец Крыстю отслужил обедню и только что вернулся домой, когда Левский без стука вошел к нему в горницу.

– С праздником, отец!

– Васил, какими судьбами?
– обрадовался тот.
– А я думал, ты сейчас где-нибудь там, по ту сторону Дуная.

– Как видишь, здесь, и к тебе неспроста, - сказал Левский.
– Не думаешь, отец, что приспело отвечать тебе за Димитра?

Отец Крыстю вздрогнул.

– Как ты можешь так говорить, Васил?

– Посуди сам, - объяснил Левский.
– Зачем было приглашать к себе такую компанию? Зачем не пожалел вина? Зачем позволил горлопанить?

– Не звал я, поверь, сами пришли. Вина же у меня на всех и не нашлось бы - с собой принесли. А что до их речей, так они меж собой говорили. Посторонних, кроме меня, почитай, не было. Дак какой я посторонний! Ты ж меня давно знаешь! Мало, что ли, я добра вам делал?

– То-то и беда, что посторонних не было, - посетовал Левский. Завелась паршивая овца в стаде. Именно с той пирушки пошли разговоры о Димитре. Чем кончились, сам ведаешь.

– Чего ты от меня хочешь?
– всполошился отец Крыстю.

– Хочу знать, кто донес на Димитра, - прямо сказал Левский.
– Переберем всех, кто был там, на ком-нибудь да остановимся.

Отец Крыстю забрал в горсть бороду, упер кулак в подбородок.

– Всех не надо, есть один у меня на примете, приведу к тебе, сам допросишь.

– Кто такой?
– быстро спросил Левский.

– Сам увидишь, - уклонился от прямого ответа священник.

– Когда приведешь?

– Завтра.

– А почему не сегодня?

– Надо его еще найти.

– Хитришь, отец?
– забеспокоился Левский.
– Пожалеешь, предупредишь, и тот скроется.

– Что я - плохой болгарин, что ли?
– обиделся отец Крыстю.
– Завтра же приведу. Не ручаюсь, правда, что именно он виноват. Но это уж тебе разбираться.

Осторожничал отец Крыстю. Но это-то и убеждало Левского, позволяло думать, что священник вряд ли ошибался. Значит, есть у него какие-то подозрения, зря человека на суд не приведет.

Отец Крыстю поинтересовался:

– Ты где остановился?

– Пока нигде, вот у тебя думаю.

– У меня не самое надежное место, - покачал головой отец Крыстю. Особо вроде бы не замечал, и все же... Лучше я тебя устрою на постоялом дворе. Там всякий народ крутится, для тебя же безопасней - не так заметен будешь. Отведу тебя к самому хозяину. Верный человек, проверенный. Поместит тебя в укромной каморке, а утром приду к тебе в гости.

– И не один.

– Не один, - подтвердил отец Крыстю.

Левский согласился. Ночевал в каморке, которую действительно трудно было найти, даже зная о ее существовании. Только утром все жандармы Ловеча окружили постоялый двор, ворвались в каморку и увели Левского в тюрьму.

Весть о том, что Левский схвачен, в одночасье пронеслась по всей Болгарии, пересекла Дунай, поразила всех эмигрантов - вождь национального движения в застенке!

Турецкие власти были того же мнения, сочтя именно Левского "главным бунтовщиком империи". В сравнении с ним поимка Обштия уже никак не могла выглядеть в глазах начальства большим успехом полиции, и незадачливого организатора шумного "экса" быстренько и без особого шума повесили в Ловече 15 января 1873 года.

Левского же увезли в Софию. Он был столь важным преступником, что полиция пошла на разоблачение своего провокатора. Отец Крыстю был вызван в качестве одного из главных свидетелей обвинения. Многого он не знал, но и то, что знал, подтверждало, насколько опасен Левский.

Эмигранты в Бухаресте замерли. Никогда еще я не видел Ботева таким... Трудно подобрать слова. Он молчал. Одиноко, неумолимо, страшно. Казалось, его томила какая-то невысказанная мысль.

Каравелов, тот, напротив, все время говорил. Советовался с друзьями, придумывал планы спасения Левского, даже пытался обращаться за помощью в русское посольство.

Как-то зимним вечером, будучи у Каравелова, Ботев не выдержал:

– Мне надо быть там!

– Где?
– спросил Каравелов, хотя, было видно, прекрасно понял, что имеет в виду Ботев.

– В Софии. Он там один. А мы здесь лишь говорим, говорим...

– Ты с ума сошел!
– воскликнул Каравелов.
– Не хватает только, чтобы и тебя...

А время меж тем неумолимо шло. Эмигранты отсчитывали день за днем в обсуждениях и спорах по поводу, что надо предпринять. Миновал январь, наступил февраль.

Как раз тогда я часто заходил к Ботеву. В иные дни, правда, от него и слова нельзя было услышать. Но мне казалось, что ему становилось легче, когда возле него находился кто-нибудь, в чьей верности и незримом сочувствии он не сомневался. Помню, стоял теплый день. Таяло. Уроки в школе только что кончились, навстречу мне бежали дети. Я на несколько минут опередил Ботева и уже стоял перед его квартирой, когда подошел он. Молча кивнул мне, молча пропустил в дверь, вошел сам и встал у окна.

В ту минуту он показался мне еще выше и крупнее, чем обычно. Какое-то время стоял, точно окаменев, с ледяным выражением лица. Потом оно дрогнуло и не то что потеплело, но как бы немного оттаяло.

– Сегодня я рассказывал ученикам о Гоголе, - неожиданно заговорил он. Вы любите Гоголя?

– Очень, - опешил я.

– Помните "Тараса Бульбу" - казнь Остапа?
– спросил Ботев.
– Как желалось ему увидеть твердого мужа, который разумным словом освежил бы его и утешил при кончине. Как воскликнул он в духовной немощи: "Батько! Где ты? Слышишь ли ты?" И как среди всеобщей тишины раздалось: "Слышу!"

Со странным всплеском проглотил он сжавший ему горло воздух и отвернулся от меня.