Чтение онлайн

Ботев обратил внимание, что Игнатьев полностью и правильно выговорил название организации.

– Вам известен состав нашего комитета?

Игнатьев рассмеялся:

– Моя агентура не ограничивается Константинополем. Я неплохо осведомлен о настроениях болгар. Как, впрочем, и вы, вероятно, о моих, иначе вряд ли пришли ко мне.

– Да, нам известно, что вам не безразличны дела славян, - согласился Ботев.

– Так что же вам от меня нужно?
– прямо спросил Игнатьев.
– Оружие? Деньги? Протекция?

Ботев покачал головой.

– Я пришел, пусть не покажется вам это странным, просто поговорить. Если, конечно, это возможно в наше непростое время и совсем не простых обстоятельствах.

Игнатьев прищурился, поднял со стола колокольчик, коротко звякнул. В дверях тотчас возник "лакей, должно быть", подумал Ботев, - в серой куртке, с серыми бакенбардами, с выжидательным выражением лица.

– Позволите предложить вам кофе?
– Игнатьев, даже не взглянув на лакея, обращался к Ботеву.

На круглом столике, как на скатерти-самобранке, появились кофе, сухое печенье, коньяк.

– Что ж, здесь мне не часто доводится просто поговорить, - Игнатьев выделил два последних слова.

Он сам пододвинул гостю чашку, сам разлил в рюмки коньяк.

– Рекомендую. Мой любимый.
– Посол желал быть гостеприимным.
– За Болгарию?

– За Болгарию.

– За свободную Болгарию.

Ботев улыбнулся.

– Спасибо.

– Я читал вашу статью о революции на Балканах. Не со всем в ней согласен, но обстановку, должен признать, вы оценили верно.

"Вот почему он меня принял", - подумал Ботев, а вслух спросил:

– Вы читаете "Знамя"?

– Я был бы плохим послом, если бы не знал, чем дышат болгарские эмигранты.

– Увы, моя газета больше не будет выходить.

Игнатьев пытливо взглянул на Ботева.

– Разочарование?

– О нет.

– Нуждаетесь в субсидии?
– участливо поинтересовался Игнатьев.

– Дело не в этом. На газету не остается времени. Есть... более неотложные задачи.

– Вы зачем в Константинополе?
– опять, что называется, в лоб спросил Игнатьев.

– Говорят о вашем большом влиянии...

– На кого?

Игнатьев, конечно, понимал, кого имеет в виду его гость.

– На Абдул-Азиса.

– Абдул-Азис...
– Игнатьев усмехнулся.
– Мы влияем на него поочередно, английский посол и я, для этого требуется лишь потакать его дурным инстинктам.

Они заговорили о нравах турецкого двора, - султан и его окружение интересовали Ботева. В случае успеха восстания вопрос о будущем Болгарии перейдет в сферу политики, и знать своих противников будет крайне необходимо.

– Абдул-Азис, пишут, просвещенный монарх, любит живопись, покровительствует художникам...
– Ботев специально повторял отзывы европейцев, пользовавшихся султанскими подачками: было интересно, как отреагирует на это русский посол.

– Болгары, кажется, уже достаточно вкусили плодов этого просвещения, спокойно ответил Игнатьев.
– Дикий двор и дикие нравы. Он действительно послал во Францию нескольких молодых людей учиться живописи, но сам предпочитает любоваться петухами.

– Петухами?

Игнатьев пересек кабинет по диагонали и вновь опустился в кресло.

– Его любимое развлечение - петушиные бои.
– Игнатьев презрительно улыбнулся.
– Это зрелище приводит его в такое неистовство, что во время боя он собственноручно отсекает саблей ноги петухам.

Усмехнулся и Ботев:

– О петухах забудут, в истории султан останется покровителем искусств...

Собеседники понимали один другого и даже, похоже, начинали друг другу нравиться.

И вновь Игнатьев задал прямой вопрос:

– Что же вы от меня хотите слышать?

– Я скажу, - откровенно ответил Ботев.
– Только вы способны дать мне ответ на один вопрос...

Прощупывающий разговор закончился. Возникшее чувство взаимопонимания позволяло одному - открыто спросить, другому - честно ответить.

"Искусство дипломатии - далеко не всегда умение уйти от ответа, делился впечатлениями по возвращении Ботев.
– Теперь знаю, что дать вовремя нужный ответ - тоже искусство высокой дипломатии".

Разговор, собственно, только начинался, предстояло главное, то, ради чего он сюда и пришел.

– Вы позволите, Николай Павлович...

Ботев ладонью обхватил подбородок, прижав к шее свою густую бороду. Как бы вторя этому жесту, Игнатьев также поднял руку и, приложив пальцы к губам, задумчиво ими пошевелил.

– Вы позволите, Николай Павлович, спросить вас, как откликнется Россия, если в Болгарии вспыхнет восстание? Я имею в виду широкое народное восстание. Какова будет реакция вашей страны, если восстанию будет сопутствовать успех? И какова будет реакция России, если восстание потерпит поражение?

Напряжение Ботева передалось Игнатьеву.

То, что это не случайный вопрос, Игнатьеву было совершенно очевидно. Но слышалось в нем и нечто большее, чем только забота о судьбе задуманного и, надо полагать, скорого восстания, его собеседник заглядывал в более отдаленное будущее. И тут он, посол великой державы, не должен был, не имел права ошибиться с ответом.

– Смею думать, Россия вступит в войну, - вырвалось вдруг у Игнатьева, если вас интересует ближайшая перспектива.
– И он тут же принялся развивать свою мысль.
– Русское общественное мнение не простит правительству равнодушия к судьбе болгарского народа. Безусловно, в правительственных сферах сильны немецкие влияния, нельзя пренебрегать влияниями английскими, но в России в некоторых обстоятельствах прямо пренебречь желаниями собственного народа не только невозможно, но и опасно.

– Значит, вы считаете, что в случае успеха восстания, - уточнил Ботев, - братская Россия поддержит нас?

– И даже в случае неуспеха, - подтвердил Игнатьев.
– Брат не оставит в беде брата, если в нем бьется христианское сердце.

Ботев с облегчением отвел руку от шеи.

– Благодарю, это все, что мне было нужно.

Могли ли встретиться более противоположные люди? Русский сановный аристократ - и бездомный поэт-революционер. Но в этот миг они мыслили едино.

Игнатьев первым взял себя в руки.