Чтение онлайн

– Ваш папенька скончался вскоре после вашего отъезда...

– Нет! Нет!
– перебивая меня, вскричала Елена Николаевна.
– Мой отъезд не мог быть тому причиной!

Она отвергала саму возможность, само предположение причастности к случившемуся.

– А как маменька?
– неуверенно спросила она после некоторой паузы, опасаясь, видимо, снова услышать тяжелую весть.

Я не решился сразу сказать о смерти Анны Васильевны.

– У меня от нее письмо.

Я достал его. Елена взяла конверт, секунду поколебалась и все же не выдержала.

– Извините меня, - произнесла она, надорвала конверт и побежала глазами по письму.

– Нет, я не могу вернуться домой, - заговорила она, тут же вслух отвечая на письмо.
– Я связала свою судьбу с судьбой Дмитрия Никаноровича, у меня нет другой родины, кроме родины мужа. Я вполне здесь освоилась... Секунду она молчала, точно собиралась с духом.
– Передайте маменьке, что я верна памяти моего мужа. Здесь я нашла свое место. Стала учительницей, приношу пользу, воспитываю детей, и не только воспитываю, но и сама участвую...
– Она не произнесла, в чем участвует, но это и без того было понятно, иначе меня не послал бы к ней Ботев.
– Кланяйтесь маменьке, я не буду ей писать. Да и что писать, она не поймет меня...

– По правде, мне и некому было бы передать ваше письмо, - сказал я, набравшись мужества.
– Письмо вашей матушки писано четыре года назад.

– И маменьки уже нет?
– Елена на мгновение закрыла глаза.
– Божья воля, - сказала она.
– Я все равно не могла бы к ней вернуться.
– Она протянула мне руку.
– Спасибо, и дай вам Бог никогда не пережить такой потери, какую пережила я.

– Это не все, - обратился я к ней.
– У меня есть еще поручение вашей матушки.

– Ах да, - вспомнила Елена.
– Мне передали, что у вас есть для меня какие-то деньги.

– Не деньги, а серьги.

– Ну, это все равно.

Сказано было с таким безразличием, что я сразу сообразил: деньги или серьги ее интересуют лишь как ценность, способная быть обращенной в ружья или пистолеты. И мне стало понятно, почему Ботев нашел нужным устроить мне встречу с Еленой.

– Они с вами?

– Мне надо только разуться, - пробормотал я и стал расшнуровывать ботинки, снял их и огляделся по сторонам.

– Мне нужен нож.

Искать нож не пришлось. Откуда-то из складок своего платья Елена достала и протянула мне кинжал, короткий, остро отточенный.

Да, передо мной была не Елена Стахова, а Елена Инсарова!

Я срезал набойки, сковырнул вар, развернул обвертки, и камни засверкали даже при тусклом свете керосиновой лампы.

Я положил серьги на ладонь Елены. С минуту она рассматривала их.

– Маменькины сережки, - промолвила она, грустно улыбаясь.
– Помню. Что ж, пригодятся сейчас.

Мне стало очевидно, что им недолго оставаться при ней. Ей для того только и помогли встретиться со мной, чтобы она могла распорядиться драгоценностями.

– Спасибо, - еще раз сказала она.
– И прощайте. Вы благородно выполнили поручение. Вряд ли мы с вами еще когда встретимся. Поклонитесь от меня России.

И ушла. Так же решительно и быстро, как появилась. Мужественная россиянка, верная Болгарии. Провидел ли Тургенев, что станется с его Еленой?

Сразу же в комнате появились бабушка Тонка и мой провожатый. На этот раз Тонка улыбалась.

– Твой проводник говорит, что вам лучше не задерживаться, - обратилась она ко мне.
– Лодка ждет. И да благословит вас Боже!

По ночным рущукским улицам мы добрались до темного Дуная, сели в лодку, высадились на румынском берегу. Провожатый не стал сопровождать меня далее, в одиночестве я добрался до вокзала, дождался утреннего поезда и вскоре отбыл в Бухарест.

...Вероятно, ничто в природе не происходит внезапно. Даже землетрясения или извержения вулканов. Думаю, что и народные возмущения не вспыхивают сами по себе, неожиданно, их можно предсказать.

Я утверждался в этой мысли, наблюдая за деятельностью Ботева. Он руководствовался не пламенными порывами души, а даром политического предвидения.

– Нужен еще год, - говорил он в задумчивости, точно размышлял вслух сам с собой, ни к кому, собственно, и не обращаясь, а так, скорее отвечая нахлынувшим мыслям.

В один из дней он прислал за мной одного из хышей, что вечно крутились около него в несметном количестве.

– Христо просит зайти.

Я предполагал найти его в окружении друзей и соратников. Но увидел мать, жену, ребенка - и никого больше, даже братьев не было.

– Дошла очередь и до вас, Павел Петрович, - объявил мне Ботев. Разговор серьезный, поэтому позвал вас к себе. Вы много раз предлагали свою помощь, но всякий раз...

– Вы ее отвергали.

– Не отвергал, поверьте, а лишь отклонял, сознательно сдерживая ваши порывы, - продолжал Ботев.
– Впрочем, вы оказали нам не одну услугу, смею заверить, немаловажную. Но я не хотел привлекать к вам ненужное внимание. За это время в Румынии к вам присмотрелись, и, уверен, никто не считает вас революционером.

– Это похвала?
– спросил я не без горькой иронии.

– В данном случае похвала, и немалая, - серьезно сказал Ботев.
– Кто вы для властей? Молодой русский помещик, заявившийся сюда, на Балканы, движимый отвлеченными идеями славянофильства. Чего проще было втянуться в дела русских и болгарских революционеров, но вы счастливо избежали искушения.

– Не без вашей помощи?

– Пусть так, - признал Ботев.
– Но это избавило вас от ненужных неприятностей. Вы чисты, как луковица, очищенная от шелухи.

– Но ведь луковицу чистят для того, чтобы съесть?

– Вы сообразительны, - похвалил меня Ботев.
– Меня интересует другое: хочет ли луковица быть съеденной?

– Хочет!
– воскликнул я, начиная угадывать смысл прелюдии.

– Тогда поговорим...

На этот раз он привлекал действительно к серьезному делу. Речь шла о транспортировке оружия. Планировалось сначала доставлять его из России в Румынию, а затем уже переправлять в Болгарию. Речь шла не об эпизодической операции. Работа могла занять по крайней мере несколько месяцев. Доставка должна была производиться небольшими партиями, но с достаточной регулярностью. Мне отводился участок в дельте Дуная. Я должен был принимать и передавать оружие, вести его учет и производить расчеты с поставщиками.

Почему выбор пал на меня? Ботев не касался этой темы, но, думаю, все было довольно просто. За эти годы ко мне успели приглядеться и не сомневались в моей порядочности и добросовестности. Мне можно было доверить деньги, и я - не предатель. И еще одно очень существенное - у полиции составилось прочное мнение, что я живу личными интересами. И если поддерживаю знакомства с какими-то там неблагонадежными элементами, то исключительно из своеобразного любопытства, но никакого при этом участия в их делах. Я мог объявить, что интересуюсь историческими памятниками или записываю народные песни, поэтому слоняюсь в дельте Дуная. И этому легко поверят, настолько безобидное сложилось обо мне впечатление.