Чтение онлайн

человек способен пережить.

Павлусь положил мне руку на плечо.

— Ты, Поликарп, хороший хлопец, у тебя мужественное, открытое лицо, искренний, умный

взгляд, а следы тяжелой болезни только подчеркивают жизнеспособность и силу твоей личности.

Не склоняй голову ни перед кем, не чувствуй себя виновным, прояви свой характер, свой ум,

докажи, что ты равен со всеми.

Вскоре мне выпал случай показать себя. И не кому другому, как самому самодержцу

российскому, за что и выставили мою маму с работы. Пан директор очень ей сочувствовал, даже

сожаление выражал, но не принимал во внимание слезы, не проявил христианского

милосердия — с честью выполнил свой долг перед троном.

Павлусь не отказался от своего ученика. Наоборот, с еще большей доверчивостью и заботой

занимался мной, учил и радовался моим успехам.

Шли годы, мир корчился от ужасов империалистической войны, на фронт выступали все

новые и новые контингенты солдат, а с фронта приходили страшные похоронки.

Мы были уже юношами. Менее заметными стали мои оспины, я носил голову высоко.

Природа одарила меня крепкой фигурой, наделила завидной силой и твердыми кулаками, так что

уж теперь редко кто решался бросить в мой адрес обидное слово. Но главное было не в этом.

Благодаря стараниям Павлуся я знал не меньше, чем выпускники гимназии, и поэтому мог

спокойно, уверенно и разумно смотреть на мир. Я узнал себе цену.

Павлусь познакомил меня с людьми, которые открыли мне широкие и неведомые горизонты.

Тайком я перечитывал книжки и брошюры, которые с каждым днем обогащали сознание и

формировали мою личность, приобщали к делу великой борьбы за человеческое счастье. Я

гордился тем, что меня, простого рабочего, приняли в коллектив, назвали большевиком.

Однажды познакомил меня Павлусь с прекрасной семьей: мать — Софья Гавриловна и

дочь — Вера, Верочка, Виринея…

Вера, Верочка, Виринея в моей жизни стала той единственной, которой я мог посвятить всю

жизнь. С первого взгляда я, семнадцатилетний, был очарован ею навсегда. С первого разговора,

недоверчивый и настороженный, я почувствовал в ней человека, который увидел и стал уважать

во мне человека.

До этого времени я не смел даже приблизиться к девичьей компании. И не только потому,

что считал себя уродливым, а просто из чувства обычного человеческого достоинства, считая,

что не стоит унижаться перед людьми, способными в первую очередь увидеть в тебе недостатки,

не обращая внимания на твои достоинства. А я успел заметить, что у каждой из девушек, с

которыми мне в силу обстоятельств приходилось более или менее сближаться, появлялся испуг в

глазах, который потом переходил или в сочувствие, или в жалость.

Жизнь приучила меня гордо проходить мимо каждой девушки, не останавливая на ней

взгляда. Из литературы я знал: влюбляются в красавцев, влюбляются, невзирая на то что они

внутренне пусты. Гордые, могучие внутренней красотой и чистые сердцем люди должны быть как

Артур — Овод или Рахметов, такими являются революционеры. Я в то время был уже близок к

партийным товарищам, готовился стать большевиком, в душе считал себя таким уже давно, и не

мне было влюбляться в девочек, а тем более обращать внимание на то, как у них расширяются от

испуга глаза при одном взгляде на мое лицо.

Верочка была исключением. Во время первого знакомства с этой семьей я почти не заметил

матери — промелькнула перед взором какая-то важная пани и сразу растворилась в том свете,

который исходил от ее юной дочери. Ни удивления, ни испуга в глазах, на лице не дрогнул ни

один мускул. Верочка с радостью, как давняя знакомая, протянула навстречу мне изящные

ручки, согрела такими лучами, что сразу размягчила мою окаменевшую душу, я нисколечко не

смутился, как это случалось раньше, сердце мое не насторожилось, а, наоборот, весь я

раскрылся навстречу девушке, как старому знакомому, самому родному, самому дорогому

человеку.

— А я вас таким и представляла, — просто и искренне, глубоким грудным голосом сказала

девушка. — Мне о вас столько хорошего рассказал Павел.

Она имела в виду моего друга.

Павлусь сразу же заговорил с матерью, а я остался с глазу на глаз с Верочкой. Она усадила

меня в удобное плетенное из лозы кресло, так мило встревожилась, когда оно жалобно

заскрипело под моей тяжестью, так искренне вскрикнула:

— Да вы — богатырь!

Пришлось пересесть на тахту, а Верочка легко опустилась в кресло.

— Павел рассказывал, вы любите литературу?

— В прекрасное должен быть влюблен каждый человек. Я лично больше всего люблю

литературу.

— Благородная и достойная уважения любовь! — воскликнула Верочка. — Я так вас

понимаю. А кто из поэтов ближе вашему сердцу?

— Пушкин, безусловно. Шевченко.

И завязался у нас разговор. И так мне было легко, так непринужденно чувствовал я себя в

обществе этой девушки, видимо, нашей с Павлусем ровесницы, что я забыл о всех житейских

невзгодах, о своей воображаемой неполноценности.

Только на миг ожила во мне тревога, даже заподозрил: не играет ли со мной эта девчонка?

Верочка меня спросила:

— А кого вы больше всего цените из американцев?

— Джека Лондона, конечно. Его герои — мой идеал. Вот на кого быть бы похожим.

— А Уитмен?

— Поэзию Уитмена я читал, но она меня не увлекла.

Услышав мой ответ, Верочка нахмурилась.

— Жаль, что не почувствовали «Листьев травы».

— Эти стихи не читал. Но обязательно прочту, — поспешил я успокоить девушку,

пристыженный собственной промашкой.

— А Лонгфелло?

Вот тут-то я и опустил глаза, вот тут-то и встрепенулось тревогой мое сердце. Так вот как