Чтение онлайн

противника, преодолевая ледовые заторы Днепра, отступить на левый берег.

Здесь, в Дарнице, встретились Поликарп и Павлусь с Коцюбинским и Примаковым. В свое

время по совету Софьи Гавриловны они оба научились галопировать на ипподромных рысаках, и

эта наука пригодилась — не зря сказано: что учить, того за плечами не носить. Киевские

красногвардейцы стали конниками под командованием Виталия Примакова.

В тот же день они вывели червонных казаков на Куреневку. Боевые части Юрия

Коцюбинского начали наступление на Киев, и 26 января он стал советским. Центральная рада

оказалась в Житомире.

«Мы с Павлусем получили двухдневный отпуск и немедленно побежали к Софье Гавриловне

и Верочке. Не шли, а летели на крыльях к их дому, каждый про себя радуясь тому, какое

впечатление произведет на женщин наша червонноказачья форма. Себя я не видел в

каракулевой папахе, теплом полушубке и роскошном галифе с красными лампасами, поэтому не

мог определить, насколько эта одежда мне шла, а Павлусь был в ней просто картинкой. Он ждал

встречи с женой, я только представлял себе, какой радостной будет эта встреча, и сам

волновался, радовался так, будто это не Павлуся, а меня ждет не дождется Верочка.

Бежали сюда, как к родному дому, а родной дом оказался пустым. И стал сразу же для нас

не теплым и тихим домом, а глухим гробом. Никто из соседей ничего не мог сказать о наших.

Тяжкое предчувствие поселилось в наших сердцах.

И мы не ошиблись. У одной из подруг нашли Верочку. Она стала неузнаваема, осунулась,

глаза потухли, похоже было, что последние силы оставляют ее. Верочка какое-то мгновение

молча смотрела на меня, как на чужого, затем перевела взгляд на Павлуся, кажется, и его

появление не вызвало у нее никакой реакции, уже только потом тяжело всхлипнула, из глаз ее

полились слезы, она протянула к нам руки и, захлебываясь, простонала:

— Нет мамы…

Софья Гавриловна по поручению городского ревкома не оставляла ни на минуту баррикад

на «Арсенале». Как агитатора и представителя горкома, ее хорошо знали рабочие, считали

своей, арсеналкой. Вместе с ними она выдерживала бешеные атаки гайдамаков, как заправский

солдат стреляла из винтовки, в критические минуты звонко звучал ее призывно-успокаивающий

голос. Когда становилось особенно опасно, она решительно вставала над баррикадой, кричала:

«В атаку, товарищи!» И арсенальцы решительно бросались в атаку.

В одной из отчаянных атак вражеская пуля навылет пробила пламенное сердце

революционерки. Обо всем этом мы узнали от посторонних. Верочка словно и не знала других

слов, только повторяла: «Нет мамы…»

Она сама готовилась стать матерью…»

Снова я пробегал взглядом страницы, не подчеркнутые красной чертой, нить боевой жизни

Поликарпа не прерывалась, сначала он воевал в Червонном казачестве под командованием

Примакова, потом на разных фронтах. Центральная рада, которую позорно разгромили и

прогнали прочь, предала Украину и весь народ немецкому кайзеру и его сателлитам.

На Украину пришли оккупанты. Народ молодой Советской республики поднялся на защиту

родной земли. Червонные казаки Примакова, среди них были и Поликарп с Павлусем, грудью

встали на защиту родного города. Силы были неравными, почти полумиллионная армия

захватчиков паводком хлынула на украинскую землю и залила ее не вешними водами, а кровью

человеческой.

Вместе с Червонным казачеством Поликарп оказался на территории братской России…

«Наше формирование «Червонное казачество Украины» на глазах разрасталось и

набиралось сил. Из Харькова в Киев прибыл боевой полк, а уж за год он вырос в бригаду, вскоре

стал кавалерийской дивизией, а там и корпусом. С кем только не скрещивали мы свои сабли: с

гайдамаками и кайзеровцами, петлюровцами и деникинцами, врангелевцами и пилсудчиками.

«На Дону и в Замостье тлеют белые кости…» Рука у меня была твердая, закалена

«американкой»… «Помнят все атаманы, помнят польские паны…» Но паны — бестии хитрые. Пан

дома сидит или в штабе каком заправляет, обманутых хлопов под удар посылает. Схватили как-

то «языка», думали, пан, а он — «естем из пшедместья краковского, естем работничек…».

Обманутый пролетарий! На пана гнешь спину в своем предместье, тебя эксплуатируют, доят, как

козу, а ты с саблей вылез, против кого вылез? Против червонцев? Против конницы самого

Буденного?

Да, да, что-то, кажется, я тут расхвастался. Получается, что тлеют только панские кости, а

наши собственные? Наши косточки тоже трещали под сабельными ударами, потому что эти

краковские и варшавские «работнички» тоже не лыком шиты, тоже мускулатуру имели, в головы

им вдолбили великопольскую идею «от можа и до можа…». Одного моря им мало, подавай им еще

и чужое, наше Черное засинело им заманчиво. Поэтому и запомнилось мне на всю жизнь

Замостье, бои на Золотой Липе и крутом Сане.

Командовали мы с Павлусем уже эскадронами, доросли до звания красных командиров, хотя

и не проходили специальных училищ и академий. Нашими учителями были Примаков и

Буденный, Данило Самусь и Дмитро Жлоба. Экзаменовали нас и петлюровские, и деникинские, и

даже заграничные мастера сабельных турниров. Нелегкими были эти экзамены.

Снится мне и до сих пор последний бой с преобладающими силами вражеской конницы. Она

выкатилась неожиданно из залива небольшой болотистой реки, вспыхнули на саблях лучи

утреннего солнца. Не раздумывая, Павлусь бросился со своим эскадроном в атаку. Мой стоял в

засаде на опушке. Павлусь знал, что в нужный момент я стану рядом. И я не замедлил пробиться

ему на выручку. Уверен был, что выручил бы друга, развеял опасность, если бы в последнюю

минуту не произошло непоправимое — споткнулся под комэском конь, упал на колени. И в этот

миг блеснули вражеские сабли над головой Павлуся…