Чтение онлайн

II

Затяжная весна одар

ила снегом. Ночью нахолаживало, а днем капало с крыш.

Дул холодный северный ветер.

Утром объявили по радио, что умер Сталин. Вера

Бутырина услышала эту траурную весть в гастрономе. Только зашла купить к завтраку съестного, как вдруг заметила, что все продавцы в слезах, взвесить товар не могут

, слезы вытирают,

плачут, сказать ничего не в состоянии. Только заведующая тетя Клава смогла объяснить. Ее слова

затмили все

, Вера пошатнулась от неожиданно

сти, у нее сбилось дыхание. Она вышла из магазина без покупки, спросила у встр

ечного мужчины, не слышал ли он

страшную весть, оказывается, слышал и

все знает, и Вере стало не по себе, немного стыдно оттого, что все уже опечалены, страдают, а они с мужем еще не присоединились

к всеобщей скорби, как будто что нарушили, спрятались от народного горя… Обескураженная страшным известием, Вера поспешила в квартиру и с

порога, не раздеваясь, крикнула мужу:

– Включай радио! Там… Сталин умер!

..

Муж

Анатолий уже не

сколько лет писал кандидатскую диссертацию, истязая себя ночной и денной работой

, лихо, по-фронтовому вгрызаясь

в экономику, надеясь себе и людям доказать, что он, хоть и инвалид войны, но государству и семье не в тягость – даст пользу, вытянет степень, будет добытчиком

, станет вровень со здоровыми, не воевавшими учеными, чьи диссертации высижены в те лихие дни, когда он ползал с орудием по топям Смоленщины, вгрызался в мерзлую твердь под Ржевом и Вязьмой.

О

н вышел на крик жены в переднюю, встал скомканный какой-то, в тёмном халате, с потухшим взглядом. Лицо, истыканное осколками и чернотой порохового пала, застыло

в непонимании и ущербной тоске. Остаток правого уха – результат ранения – он выставил вперёд, стараясь встряхнуть слух, белесо-рыжие брови взбугрил. Обнажённо-страшная боль обдала его жестоким током.

Анатолий помрачнел, вскинул культи вверх, пороховые отметины на лице вырезались багровы

м ожигом. Вере

показалось, что он вдруг не выдержит, – у него расшалятся и «сдетонируют» нервы от такого известия. Ведь кипяток, а не человек стал. хотя

раньше был другим, непринужденным и вполне обоснованным.

Бросив срочные дела, он засуетился, и будто увял, обмельчал в плечах. Немного замешкался, а потом догадался, что делать: взмахнул по-птичьи пустыми рукавами и, лавируя между стульями и диваном, впорхнул в кабинетную дверь. Там, рядом с завалами книг, стояла старая радиола.

Анатолий часто включал её, слушал вражьи голоса, чтобы понять суть противостояния двух систем и помочь дотянуть стране до крепкого социализма. Ребристое колёсико послушно щёлкнуло. Анатолий прижал годное ухо к приемнику, ожидая с замиранием убойных слов. Эфир о

жил. Но из бездонного пространства доносился тревожный гул и шум неизвестных волн. Из трес

ка и шипения не удалось выловить ни единого слова. Анатолий расстроился.

– Одевай меня!– подступился он к жене.– Надо идти к Громовым. У них есть радио. Давай скорее, иначе прошляпим событие. Что я студентам скажу?…

Вера натянула ему сапоги, одела пальто, нахлобучила шапку. Всё застегнула, замотала шею шарфом, укутала, как малое дитя.

С тех пор, как в сорок пятом

году они поженились, она стала ему не только женой, но и нянькой, помощницей в работе: одеть, раздеть, помыть, приготовить еду, вставить ложку в культю, вилку, поднести, отнести, напечатать, найти книгу, бумагу, уложить в портфель, проводить на работу, встретить- всё от самого пустяка до главного ей теперь везти

на себе, терпеть и преодолевать. И вместе с ним нести тяжкий разлад тела, нервную боль мужа, проклиная в сердечном томлении

того гитлеровского гада, какой натворил беды.

Чтобы не ходить впустую и время не терять, Вера запланировала

на обратной дороге зайти в магазин, купить продукты. Она приспособила

на культю Анатолию пустую сумку, сама по-быстрому

собралась.

Вышли из подъезда и направились к знакомым, у которых ранее квартировали. А двухкомнатное жилье им дали недавно. Уважали инвалида, чтобы в

ласть не проклинал, какая послала его на смертный бой с Г

итлером, а оружия и патронов не дала, пришлось отбиваться кулаками. И вот теперь кулаков нет… За две п

отерянные руки дали две комнаты. Правда, в центре города, на самой главной улице и в одном доме с высоким партийным начальством. Вероятно, тот, кто решал, прикинул про себя: пусть инвалид порадуется, залижет обиды и раны в городском комфорте.

На главном проспекте город как-то странно притих. Прохожие молча подносили платки к глазам и отворачивались, словно каждый был виноват в том, что не сберёг «отца народов», ничем не помог ему в самую трудную минуту. Кто смахивал набежавшую жалость рукавицей, кто рукавом. А один мужчина, ч

тобы не показывать слабость, забежал в подъезд и там выплакался.

Мировая скорбь словно залила потоком все улицы города, защемил

а ход всему живому и мертвому. Город будто осиротел, лишился самого главного, чем жил, на чём стоял, – фундамента.

Встречная женщина с длинными волосами кричала в истерике: «Как жить без него? Как жить? О, горе, горе-е-е!»

Ответа не было. Ответа никто не знал. Богомольные