Кремлевский Папа
Шрифт:
старухи в чёрных платках и длинных юбках спешили в храм, чтобы в предчувствии конца света замолить горе молитвами, облегчить с Божьей помощью горькую участь.
Анатолий не знал, что делать и куда нести свое отчаяние. Шел молча размашистой походкой, привычно выравнивая ходьбу рукавами. Как ходил, так и жил – вразлет, открытый невзгодам. Так шёл и в атаку со связкой гранат, один против танков, отбросив всякую м
ысль о жизни, жить уже не думал, а пришлось… Вера за ним не поспевала. старалась ухватить за рукав пальто. Обиженно выговаривала.
Показался вокзал, где вечная сутолока, наплыв людей, спешка и дорожный азарт. Теперь и здесь всё переменилось. Помутнело. Охряные
стены главного корпуса вытравлены дождями, грудились над площадью. Только бронзовые фигуры сталевара и колхозницы над портиком выставляли своё скульптурное величие
.
На вокзальных ступенях в окружении людей сидела
странная женщина, на первый взгляд – побирушка или погорелая. Пальто драное, на голове изношенный до дыр платок, из-под которого выбивалась седоватая прядь волос и падала, чуть закрывая плавный овал лица. Женщина смеялась, тощие плечи ее вздрагивали, смех был явно
неуместный, вызывающий. Л
юди негодовали. Иные предлагали отправить её в милицию по поводу оскорбления чувств. Но женщина не могла сдержаться от смеха. Как будто что-то запретное снесло в ней невидимую плотину, освободилось и теперь ликовало в неудержимом удальстве или отчаянном вызове
.
–
Да она тронутая!– кричала из толпы заплаканная пассажирка с мешком. – В психушку её надо!
– В такой-то день смеяться!…– пытался устыдить странную женщину железнодорожник в форме. – Все от горя не знают, куда себя деть, а она…
– Господи! Да что же она тут расселась? Неужели нет управы на таких?
– Умер… Наконец, умер,– тихо шептала женщина и снова заливалась беспечным смехом.
– Это вокзальная побирушка, – определил подошедший на вызов милиционер. – Не трогайте её! Чего вы к ней пристали? Мы разберемся, выясним, по какому поводу непотребный смех. Может, она ненормальная. Р
азойдитесь.
– Ума не нажила! Расселась, зубы скалит…
– Наклюкалась, видать…
В это время к толпе подошли Анатолий и Вера, они устремили взгляды к странной женщине. У Веры непроизвольно вырвался крик:
– Не может быть!
Она дернула мужа за рукав, сказала:
– Смотри!
Настя! Моя подруга из Марьевки. Ты же её знаешь. Это же Настя Карпухина! Помнишь?
– Не мели чертову! – полыхнул необычным словом Анатолий. – Твоя подруга вышла замуж за партийного секретаря
Николая Горошина и теперь где-нибудь в Москве обитает.
– Нет, это она. Настя, Настя! Моя самая лучшая подруга!
– Пойдём по делу!– настойчиво потребовал Анатолий и закусил посеченную осколком губу.
Странница перестала смеяться, поправила волосы, посмотрела вроссыпь то на Веру, то на Анатолия. Взгляд её казался отрешенным, задернутым пеленой лет. Только стремительные искры в тягуче-томных глазах выдавали заинтересованность и страх. Нежданная встреча взорвала её изнутри, словно шторм прошёл по её телу. Она встала, подошла к Вере, печальным взглядом, неотрывно смотрела на неё. Страдальческим, судорожно-взволнованным проблеском окатило ее лицо.
– Ве-е-ера!– тягуче, надрывно закричала странница на всю привокзальную площадь, и косматая голова её забилась на плече у подруги.
Глаза у Веры замутились, она спросила:
– Что с тобой сделалось, Настя? Где ты, этот, живёшь? Откуда едешь? Почему, значит, в таком виде?
Подруга ничего не могла вымолвить, только твердила:
– Ой, Вера! Ве-е-ра!
– А я смотрю: ты или не ты? П
охожа, этот, но в таком виде я тебя не ожидала встретить,– обрадованно-изумлённо заговорила Вера, пытаясь дознаться до сути: – Что с тобой произошло? Где ты была, блукала все эти годы? Я совсем тебя, этот, потеряла. Мы же с тобой самые – самые задушевные были!..
Вот так встреча, вот так оказия! Почему ты гиблая вся? Где живёшь? Куда едешь?
Настя взяла подругу за руку и повела в вокзал. Следом неохотно пошел Анатолий.
– Это вот мой муж Толя, – представляла на ходу своего супруга Вера. – Ты Толю знаешь. Бутырина помнишь? Пришёл, значит, вот такой с фронта… Поженились и переехали в город. В
ойна пощипала его, этот, крепко, как видишь…
Настя молча тянула подругу по ступенькам к укромному месту. Удивленные глаза её таили тревогу. Она стеснялась своего вида. В
зале ожидания отдернула руку, пошла рядом, подвела подругу к железному Феликсу
, показала рукой за постамент, где виднелась подстилка из ветоши и картона.
– Ты тут ночуешь, значит?– тихо спросила подруга.
Кивнув головой, Настя молча прижалась к Вере.
– И зимовала тут?– спросила с обнажённым сочувствием и жалостью Вера, надеясь услышать отрицательный ответ, потому что считала себя виноватой в том, что не пришла раньше и не помогла подруге.
Настя поникла взглядом.
– А питалась как? Кто тебя кормил?
Прямой житейский вопрос поверг Настю в жалость и муку воспоминаний, она тихо вымолвила:
– Питалась… С горем пополам.
– Толя!– обратилась Вера к мужу. – Давай забирать её к себе. накормим, отмоем… Мы же с ней вместе, этот, вот с таких пупырышков. – И Вера показала кончик указательного пальца.
– В школе за одной партой сидели. Не могу я вот так оставить подругу!..
Анатолий медлил с согласием.
– А где же твой, этот, муж Николай Иванович?-спросила Вера.
– Ой, не спрашивай, – махнула рукой Настя,– ничего не знаю.
– Так забираем?– подступилась с вопросом к мужу Вера.
– Ты же знаешь, какое у нас сейчас положение. На носу защита диссертации. Каждая минута на учете…
– Так не пропадать же тут подруге! – с обидой высказала Вера. – Накормим, отогреем, а там, этот, видно будет. В Марьевку отправим. Там родители заждались. В