Крест
Шрифт:
— Ты знаешь о распятии?
Я кивнул, хотя знал слишком мало.
— Ему было восемнадцать лет, Джон Уиллис. Его прибили к кресту и установили на холме над городской свалкой. Мы думали, может, наркоделка, предупреждение другим, или даже политика. Нет. Он из приличной семьи, должен был начинать колледж, без судимостей.
Она ждала моего ответа.
Я был ошеломлён, потрясён, мне стало дурно. Перед глазами возник Коди, и меня чуть не вырвало. Прошло добрых пять минут, прежде чем я смог выдавить:
— Есть зацепки?
Она взяла себя в руки, сдерживая возбуждение, которое это дело вызывало в ней.
— Ничего — никаких зацепок, не за что взяться, дело в тупике. Но если бы человек мог пролить свет на это, это сделало бы карьеру.
Мне потребовалось мгновение, чтобы понять.
— А, нет, ты хочешь, чтобы я понюхал вокруг. Это ты всегда говоришь мне вылезать из этой грязной игры, что это меня уничтожит.
У неё по крайней мере хватило совести выглядеть пристыжённой, затем она сказала:
— Я не хочу, чтобы ты делал что-то опасное, но у тебя жуткое чутьё на ниточки.
Прежде чем я успел отказаться — а я собирался, — она достала листок бумаги и сказала:
— Вот имя, он жил в Кладдаге, я оставлю здесь. Просто подумай об этом, ладно? Это всё, о чём я прошу, Джек.
Джек.
Она никогда не называла меня по имени. Это была мера её отчаяния.
Когда она уже направлялась к двери, я сказал:
— Выглядишь усталой, отдохни немного.
С сарказмом, на который был способен, ответил:
— Я тронут твоей заботой. Когда увижу тебя в следующий раз, хочу услышать, что ты была на проверке.
Я попытался говорить легкомысленно, чтобы не показывать, как я волнуюсь.
Она была в коридоре, луч света падал на золотые пуговицы её туники. Выглядела почти внушительно и уязвимо.
— Я не волнуюсь, я просто пыталась быть вежливой.
Я крикнул ей вслед:
— Старайся сильнее.
Я хлопнул дверью, давая соседям знать, что я вернулся и с яростью. Поднял листок бумаги, прочитал:
Джон Уиллис
3, Кладдаг-Парк
Голуэй
Я сел в кресло, и прежде чем успел даже начать думать об этом, глаза закрылись, и сон схватил меня.
Герберт Спенсер писал: «Есть принцип, который является преградой для любой информации, который не поддаётся никаким аргументам и который не может не удержать человека в вечном невежестве — этот принцип — презрение до исследования».
Я, конечно, понятия не имею, как выглядел Спенсер, но в моём безумном сне он появился с молотком и гвоздями, цитируя вышесказанное, а затем начал кричать, что это дело не будет раскрыто, потому что я не в том состоянии духа. Он отдалённо походил на моего отца, а затем прорычал на ирландском: «Bhi curamach\!»
Будь осторожен.
Ридж тоже была в этом сне, но её роль я не запомнил, кроме того, что она выглядела крайне несчастной. Серена Мэй, мёртвый ребёнок, конечно, появилась, её печальные глаза вцепились в меня, пока я не проснулся, хныча, в поту.
Моя квартира была тёмной, я нащупал часы… Господи, семь вечера, я вырубился на пять часов. Твёрдо решил урезать дозу снотворного. Я не принимал никаких решений относительно горечи — это было единственное моё топливо.
6
«Sed libera nos a malo». «Избавь нас от лукавого». Молитва Господня
Девушка вспомнила зелёные стены психиатрической больницы — тошнотворно-зелёные. Она пришла в себя на больничной койке, и сначала нахлынула паника, прежде чем она поняла, что всё ещё жива. Она не знала, обрадована она или нет.
Затем она увидела отца, сидящего на жёстком стуле у её постели, бодрствующего. Его голова упала вперёд, изо рта вытекла нитка слюны, делая его старым. Макушка открывала лысину, ещё едва заметную, но потеря началась. Вся его поза говорила о поражении. Она знала его во многих настроениях — злой, расстроенный, убитый горем, — но никогда, никогда он не сдавался.
Если бы она пошевелилась, он бы проснулся, а ей нужно было немного времени, прежде чем это произойдёт. Она лежала совершенно неподвижно, во рту пересохло, тело было слабым. Но кое-что изменилось. Она чувствовала тёмную энергию над собой, ожидающую, когда её призовут. В те дни после трагедии, когда она была безутешна, она начала сходить с ума. Она снова и снова прокручивала в голове, что чувствовала её мать в те моменты перед концом. И одна — её мать ненавидела это.
Девушка припрятала запас маминых снотворных таблеток, а на улице раздобыла целую кучу других. Она сидела в своей комнате, таблетки выстроились в ряд, как маленькие солдатики, ждущие её приказа. Ей нравились их цвета — много жёлтых, красных и синих — синий, любимый цвет матери. В авангарде этих предметов облегчения стояла бутылка водки. Она сделала большой глоток, затем… эни-ми-ни-майни… давай синюю, затем красную… и почему бы не две жёлтые, ещё водки. Она почувствовала, как сырой спирт зажигает живот, голос в голове спросил: «Ты собираешься убить себя?»
И другой голос, ещё в зачаточном состоянии — тёмный — ответил: «Я просто хочу, чтобы боль прекратилась».
Это всеобъемлющее горе заставило её выть в безмолвной агонии, запрокинув голову, широко открыв рот, но не издавая ни звука, как немая гиена. Её брат застал её в таком состоянии и, испугавшись, попятился, не в силах или не желая попытаться утешить её. Голос девушки — голос её детства — попытался сделать последнюю попытку, когда она проглотила три красных — такие хорошенькие цвета — ещё алкоголя, тот юный голос произнёс:
— Самоубийство — это вечное проклятие.
Тёмный тон огрызнулся:
— А это, это… то, что я сейчас, дрожащая куча горя и агонии… разве это не чистое проклятие?
Она не помнила ничего после этого, только тёмный голос усмехнулся:
— Теперь мы правим.
Где бы она ни была, в том пустом месте между жизнью и смертью началась передача. Тьма становилась сильнее, разъедая прежнюю неё. Она сделала глубокий выдох, словно изгоняя последние остатки той девочки, которой была, и, подумала она с полным презрением, той слабой, которой была.
Хватит.
Пусть правят тени. Пусть наступит призрак возмездия и свирепой мести.
Именно тогда она заметила краем глаза языки пламени, начинающие разрастаться в углу комнаты, хотя когда смотрела прямо, там ничего не было. Она издала визг чистого восторга.
Звук разбудил отца. Он резко сел, на его лице был страх, а затем облегчение, когда он понял, что она вернулась.
Если бы он только знал.
Он взял её маленькую руку в свои огромные кулаки и сжал, сказав:
— Скажи мне, детка, скажи мне, что я могу сделать, чтобы помочь.