Чтение онлайн

— Иисус любит тебя.

Не знаю почему, но моё настроение поднималось — я был на пути к пабу, свет давал последнюю вспышку поразительной ясности. Но она меня разозлила, и я рявкнул:

— Откуда ты знаешь?

Она опешила, но сработала тренировка, и она выдала положенную мёртвую улыбку с заученным слоганом:

— Через музыку мы делаем христианство лучше.

Та же старая хрень с новым блеском. Несколько дней назад я смотрел King of the Hill, эпизод, где Хэнк столкнулся с группой модных «рождённых свыше». Их сочетание евангелизма и татуировок его бесило. Я посмотрел на девушку и использовал фразу, которую Хэнк выдал в ответ:

— Вы, люди, не делаете христианство лучше, вы делаете рок-н-ролл хуже.

Ей было плевать. Указательными пальцами она сложила крестное знамение, как от вампира, и пробормотала какое-то заклинание. Я пошёл дальше, а их пение было подобно атаке на мои уши. Прямо рядом с Eason, почти, — Garavan's, один из старых пабов, ещё не модернизированный. Книги и бухло, соседи нашего наследия.

Бармен увидел листовки в моей руке, Иисуса крупными красными буквами на обложке.

— Обратили тебя?

Я облокотился на стойку.

— Догадайся с трёх раз.

Он начал собирать мою пинту чёрного, потянулся за двойной порцией Джеймсона, движения плавные, без перерыва, тем более впечатляюще, что я не заказывал ни того, ни другого.

— Верь или нет, но они хороши для бизнеса. Люди слышат их, думают: «Господи, мне нужно выпить».

Я не стал спрашивать, откуда он знает мой заказ. Боялся, что ответит.

Самое маленькое событие иногда может запустить целую цепочку действий, и когда я взялся за стакан, я увидел крестное знамение девушки и вспомнил распятие. Ридж тоже была у меня на уме. Самым странным образом я её любил — чёрт, не то чтобы я когда-нибудь в этом признался, никогда. Она раздражала меня до девятого уровня ада и дальше, но что ещё любовь, как не всё это и при этом всё ещё быть рядом? То, что она лесбиянка, только добавляло сложностей. Ах, я был полной развалиной. И Коди — разве он не стал жертвой какого-то холодного ублюдка? Какой-то безжалостной шлюхи, которая просто вырубила его. Та девушка прокляла меня и снова открыла дорогу к разрушению, но это была дорога, по которой я чаще всего путешествовал.

Я взял свои напитки и перешёл в закуток — маленькую кабинку, предназначенную для того, чтобы дать тебе, если не покой, то степень уединения. Пинта Гиннеса была произведением искусства. Идеально налитая, пенная шапка — ровный слой сливок. Казалось почти стыдно не выпить её. В голову незвано пришёл Малкольм Лоури с Under the Volcano. Если бы у меня была хоть капля предвидения — последние строки той ужасающей книги, они бросают дохлую собаку в могилу, на тело умершего консула. Я не видел связующих линий, и какая ирония.

Сидишь за такой пинтой — настоящий подарок, а Джеймсон уже плетёт свою тёмную магию на твоих глазах — и можешь поверить, что Ирак действительно на другой стороне земли, что зима не наступает, что галуэйский свет всегда будет хранить это прекрасное очарование и что священники — наши защитники, а не хищники. Иллюзия продержится недолго, но этот момент бесценен.

У меня больше не было надежды на религию, поэтому я поклонялся любому алтарю, который давал временное утешение. Конечно, как и лучший выстрел в рай, он был окружён адом с каждой границы. Затем я одёрнул себя, пробормотал хватит этой глубины, это просто грёбаный напиток, и уже поднял стакан, когда в проём заглянул мужчина.

— Джек Тейлор?

Я мог бы выпить в этот раз. Это была моя русская рулетка, по-ирландски. Каждый раз, когда я заказывал выпивку, я никогда не знал, выпью ли я её, но я был довольно уверен, что скоро выпью, и в глубине души надеялся на это. Я посмотрел на мужчину, который произнёс моё имя с узнаванием.

Мне хотелось отпереться. Ни к чему хорошему эти расспросы не приводили.

— Да?

Он был крупным — под два метра, за шестьдесят, с обветренным лицом, лысой головой и нервными глазами. Очень хороший костюм и основательные тяжёлые ботинки. Сказал:

— Извините, что беспокою, я ищу вас уже несколько дней.

В голосе — лёгкая раздражённость, будто ему есть чем заняться, кроме поисков меня.

Я коснулся пинты. Было приятно, хотя раздражение от помехи немного подпортило ощущение.

— Итак, вы нашли меня. В чём ваша проблема?

Я не пытался скрыть раздражение.

Он протянул руку:

— Я Эдвард О’Брайен.

Я проигнорировал его руку, спросил:

— И это должно мне что-то говорить? Скажу тебе, приятель, это для меня ничего не значит.

Он выдал почти понимающую улыбку:

— Мне сказали, что у вас острый язык, но доброе сердце.

Прежде чем я успел ответить на эту чушь, он сказал:

— Мне нужна ваша помощь.

Больше чтобы отделаться, чем из интереса, я спросил:

— Для чего?

— Найти мою собаку.

Я чуть не рассмеялся. Я тут собираюсь найти того, кто распял человека, а этот безумец потерял пса?

— Ты, блядь, шутишь? Это кто-то подослал тебя, типа тупой шутки?

Он был потрясён. Лицо его выражало боль, он сказал:

— Я люблю этого пёсика.

Я покачал головой, отмахнулся.

Он не ушёл, продолжил:

— Я профессор университета и представляю жителей Ньюкасла. Вы знакомы с этим районом?

Знакомы\!

И профессор, как будто это могло меня впечатлить. Последний профессор, с которым я столкнулся, был убийцей-ублюдком. Я чуть не заорал:

— Йоу, Проф, я из Голуэя, я знаю, где это, мать твою.

Он продолжал:

— Из пяти домов украли собак. Нам сказали, вы хорошо умеете находить вещи, и мы заплатим вам.

Поскольку я не прыгнул на возможность, он добавил:

— И хорошо заплатим.

Искушение выдать бедняжка было невероятным.

Я сказал:

— Оставьте это мне, я посмотрю, что можно сделать.

Он выпрямился:

— Огромное спасибо. Это для нас очень много значит.

Он уже уходил, когда я сказал:

— Они ошиблись насчёт того, что вам говорили.

Его лицо просветлело:

— Что у вас острый язык?

— Нет, что у меня доброе сердце.

5

Косоглазый.

Вернувшись в квартиру, я готовился к сиесте. У меня была своя версия этого ритуала: попытаться запихнуть в себя немного еды, половину обезболивающего/транквилизатора и — прощайте, лохи. Натянул длинную футболку с логотипом THE JAMES DEANS, почистил зубы и мельком глянул Sky News. Может, мир стал лучше?

Не стал.

В Нью-Йорке проходил съезд республиканцев. Кристофер Хитченс писал, что борьба будет жёсткой, и я ему верил. Чеченские мятежники захватили школу и угрожали убить триста детей, если не освободят их боевиков. Одну из девочек вытащили в безопасное место, и, клянусь, она была вылитая Серена Мэй. Часть всей этой горы вины и раскаяния — то, что каждая маленькая девочка напоминала мне о ней. Как они могли не напоминать?