Крест
Шрифт:
Девушка тихонько напевала — старую ирландскую мелодию, названия которой она уже не знала. Это была мамина песня, и иногда, если девушка быстро оборачивалась, ей казалось, что она на миг видит мать — её голубые глаза, устремлённые вдаль, её хрупкую фигуру, похожую на маленькую балерину, мерцающую в полусвете угасающего дня.
Она ни с кем не делилась этим секретом, лелеяла эту мысль, словно лоскут нежнейшего ирландского льна, которому мать придавала такое значение. Его доставали по особым случаям, обращались с любовью и убирали, а мать говорила своим мягким ирландским говором:
— Когда-нибудь это будет твоим, Alannah.
Alannah — дитя моё — первое ирландское слово, которое приобрело для неё настоящий смысл.
Девушка обвела глазами комнату: дешёвые обои отклеивались сверху, тонкая полоска ковра едва покрывала пол, окна нуждались в чистке. Мать никогда бы этого не позволила — эти окна сияли бы.
Возле двери стоял крест — тяжелая ручная резьба, черты Христа обрисовывали муку, гвозди чётко видны в руках и ногах. Её разум метнулся к другому распятому, и она задержалась на этом образе. Он выжегся в её памяти, как обещание, данное матери, и по-своему она сдержала слово. Ещё столько предстояло сделать.
И тут она улыбнулась. Мантра, которую мать использовала:
— Столько дел.
Ей было лет шесть, и мать решила сделать в доме полную уборку.
— Сверху донизу.
Почему-то это показалось ребёнку уморительным, и, пока она смеялась, мать присоединилась, и они вдвоём, обнявшись, хохотали, будто выиграли в лотерею.
Когда смех утих, мать посмотрела ей прямо в глаза и спросила:
— Ты знаешь, как сильно я тебя люблю?
И она ответила — к полному восторгу матери:
— Сверху донизу.
Девушка почувствовала, как глаза наполняются слезами, и резко встала, начала расхаживать по истёртому ковру. Она сосредоточилась на том, что нужно сделать дальше, на своей уверенности, что это не только будет сделано, но и таким способом, который будет кричать, как безмолвный Христос на резном кресте.
Она возобновила напевание, пока детали начинали обретать форму.
3
«Ты положил мне крест поперёк сердца». Ирландское выражение, означающее сильный испуг.
В торговом центре на Эйр-сквер есть кафе открытого типа.
Эйр-сквер до сих пор в тисках масштабной реконструкции и, как и всё остальное, на два года отстаёт от графика. По пути в центр я остановился у места, где когда-то был Браунов дверной проём, который, как и статую Падрайга О’Конайра, убрали. Обещали восстановить — и в городе, наверное, три человека, которые в это верят. Когда-то на Эйр-сквер стоял памятник лорду Кланрикарду. Как метафора всей нашей истории, он был оплачен его арендаторами, и, нужно ли добавлять, против их воли. Отец рассказывал мне о диких торжествах в 1922 году, когда его снесли, и, хороший штрих, после того как его раздолбили в щепки, основание использовали для статуи О’Конайра.
Смотришь прямо вниз по скверу и видишь Грейт-Сазерн-отель, хотя что в нём такого «великого» — уму непостижимо. Он дорогой, но разве всё не дорогое? По данным недавнего опроса, дешевле жить в Нью-Йорке. В детстве, прямо на том месте, где я стоял, стояли две пушки, а весь парк был обнесён оградой. Их давно нет.
Как и ярмарок.
День ярмарки в Голуэе означал день ярмарки на Эйр-сквер. Начинали около четырёх утра. Брались за дело рано.
И брались.
Крупный рогатый скот, овец, свиней и лошадей выставляли на обозрение с разной степенью гордости и хитрости. Настоящими победителями были пабы, которые открывались, чтобы обслуживать толпу. И, само собой, пришёл банк — Банк Ирландии, у меня за спиной, теперь имеет огромное здание, заложенное, без сомнения, в те лучшие времена.
Сделки до сих пор заключаются на Эйр-сквер, но теперь они касаются наркотиков, женщин, паспортов и, естественно, бухла.
Я вздохнул о потере слишком глубокой для слов, повернулся, прошёл мимо ювелирного магазина Фаллера, пересёк дорогу и вошёл в сам центр. Спустился на эскалаторе вниз — во всех смыслах — и направился в кафе на нижнем этаже.
Садишься, перекусываешь, смотришь на туристов. В этом году их мало — из-за страха летать, террористов, растущих цен. Во всех магазинах вывески «РАСПРОДАЖА» — верный признак отчаяния и сползающей вниз экономики. Наш Кельтский Тигр громко рычал целых восемь лет, и, боже, как мы шиковали у его кормушки. А потом наступило похмелье: мы ни хрена не кормили этого зверя, и тварь сдохла.
Я взял латте, кусок датской булочки (не тронул) и Irish Independent. На Олимпиаде мы выступили ужасно — возможно, худший результат за всю историю. Наша лучшая и ярчайшая, Соня О’Салливан, пришла последней. Хотите увидеть разницу между США и нами… Один из наших спортсменов занял одиннадцатое место — мы были в восторге, потому что он показал личный рекорд. Американский пловец, который сейчас выигрывает четвёртое золото, был подавлен, потому что не смог повторить достижение Марка Спитца. В самом начале Игр ирландскую команду потряс допинговый скандал. Виновный сказал, что надеется работать с антидопинговыми комитетами, когда его двухлетняя дисквалификация закончится. И мы аплодировали ему. Чёрт, это только мне кажется, или страна сходит с ума? Религия, какой бы тяжёлой ни была её рука, веками обеспечивала балласт против отчаяния. Увязая во всё большем позоре, у людей больше нет веры в духовенство — разве что оно поставляет материал для таблоидов. Это, вероятно, объясняет, почему каждый новый культ умудряется найти в городе паству. Даже у саентологов есть офис. Мы ждали Тома Круза со дня на день.
Всего несколько лет назад я был завсегдатаем церкви, священник даже называл меня по имени, но разоблачения Магдалинских прачечных остановили меня, а чёрное кожаное пальто, привезённое из Лондона, украли во время мессы, и я не стал бы клясться, но видел священника в очень похожем.
Газеты орали о распятии, но я пропустил это, перешёл к более будничным вещам. Отхлебнул кофе, прочитал о шумихе в «Блэк Бокс» — концертном зале на дамбе — симулированное лесбийское представление возмутило жителей. Дальше по дороге, в Бохерморе, магазин секс-игрушек закрылся из-за пикетов. Владелец усмехнулся:
— Они думали, мы занимаемся сексом прямо в магазине.
Добавил, что огромная реклама обеспечила успех его новому помещению в центре города.
Я потянулся за сигаретами, а потом понял, что больше не курю. И даже если бы курил, в этих местах курить не разрешалось. Ирландцы, вопреки всем ожиданиям, приняли новый закон без единого шёпота. Мы что, яйца потеряли?
Ещё как.
Я отбросил газету. Молодой человек с длинными сальными волосами сидел напротив. У него была банка Red Bull. Не было внешнего сходства с Коди, но он напоминал мне о нём, и эта боль была столь же резкой, как чёрный кофе, который я хотел заказать.
Он напоминал мне и Джо Рамона. Он отхлебнул из банки, и я имею в виду отхлебнул — один из самых раздражающих звуков в лучшие времена, но при очень плохом настроении почти невыносимый. Я хотел наклониться, дать ему пощёчину, заорать будь ты ебанут, обладай хоть каплей утончённости. Сдержался, допил латте и подумал о двойном эспрессо. Пацан смотрел на меня. Мне показалось, или он усмехался?
Я уставился на него, спросил:
— Я тебя знаю?