Чтение онлайн

Только если раствор “валокордина” по каким-то причинам отсутствовал, то дальнейшая перспектива ночи становилась ясна как день. Шансов заснуть не оставалось. В эти часы можно было сойти с ума так же легко, как с поезда на конечной станции. В половине четвёртого или в половине пятого ночи буднего дня моё неприкаянное сознание искало себе покой, оно маскировалось, принимая самые причудливые конфигурации. То я представлял себя продрогшим больным бродягой, который прячется от холода в тёплую щель, чтобы согреться и отлежаться, то снайпером на позиции в болоте поджидающим непунктуальную цель. То я беглец, которому нужно избавиться от погони, зарыться в сугроб и тихо-тихо лежать под снежным одеялом, пока над ним не пройдут преследователи.

При этом, я периодически выходил из образа, на секунду приподнимал край ночной маски и одним глазом (в зависимости от занимаемого положения) смотрел на часы на стене оценивая свои шансы заснуть. Сколько времени у меня ещё есть в запасе? Понятно, что чем больше времени, тем больше вероятность того, что заснуть всё-таки удастся. Главное перестать думать о том, что я не засну и вот тогда я засну. Но как я засну, если я всё время думаю, что не засну? Если с каждой секундой убеждаюсь в этом всё больше и больше?

Чем ближе утро, тем чаще я смотрел на часы. На цифры. Просто не мог удержаться, хотя понимал какой от этого вред. Делал ставки на точное время и смотрел. В том смысле, что перед тем как посмотреть время на циферблате, я его заранее загадывал. Ну, как число. Например, 5-46. Или 6-09. Я никогда не загадывал ровное время, тем не менее, видел его в голове с точностью до минуты. Пусть я и не предвидел будущее, но с закрытыми глазами безошибочно определял настоящее.

А ещё при взгляде на часы, я всякий раз удивлялся, как оно так быстро проходит. Ненормально быстро. Мне всегда казалось, что ночное время обладает каким-то повышенным ходом и идёт в два раза быстрей дневного. Даже если не спишь, а просто лежишь в постели – все равно на тебя распространяется ночной распорядок движения времени. Распорядок также действует по выходным и по праздничным дням. Вот бы днём это ночное время шло. А ночью бы шло дневное, чтобы выспаться можно было. Поменять бы эти пояса местами, один на другой.

Вот интересно, сколько сейчас? 6-54? Точно. Надо же, опять угадал. Видимо, когда минут мало, то все они наперечёт и угадывать особо не из чего. Подъёмный механизм будильника сработает ровно в семь. Впрочем, эти лишние шесть минут ничего не дадут. Погоды они не сделают. За это ничтожное время с бессонницей все равно не справиться. Попробуйте-ка уснуть на скорость и под угрозой. Допустим, тебе говорят: если не успеешь уснуть за отведённое тебе время, то мы тебя расстреляем. Сколько бы времени тебе не отводили, ночь отведут, две отведут – не уснёшь. Будешь бояться, что не уснёшь и тебя расстреляют – вот только поэтому и не уснёшь.

Всё, можно вставать. Что толку валяться, крохотные четыре минуты? Встаю. Во рту у меня послевкусие от неусыпной ночи, а в голове одна мысль: чтобы этот день, который начался не с того конца, поскорей кончится. С каким удовольствием я перенёс бы его на следующий день со всем содержанием. Пусть даже жить теперь на целый день меньше придётся.

Вместе с этим я давал себе слово, которое почему-то никогда не мог сдержать. Я обещал самому себе, что когда я сегодня вечером после работы вернусь домой, то не стану заниматься всякой фигнёй какой каждый вечер страдаю, а безотлагательно лягу спать. Прямо с порога сразу нырну в постель. Только обувь сниму. И как же хорошо мне там будет в этой постели. Почему же я всегда пренебрегаю этой возможностью? Что за неотложные дела у меня всё время находятся? Ведь это так просто. Прийти и лечь.

Потом я начинал собираться на работу и тоже всё время думал, что бы такое отдал, чтобы не идти ни на какую работу, а прямо сейчас лечь спать.

Впрочем, можно было поступить по-другому. Перейти в аварийный режим и не вставать вообще. Я сейчас как раз о том “плане-б”, который берёг для крайнего случая. Это очень дорогостоящее оружие, его нельзя было применять часто. За это запросто могли уволить с работы. Но когда утренняя бессонница уже доставала и мне позарез нужно было поспать, то я принимал непростое для себя решение – опоздать. Переводил будильник часа на три вперёд и, как правило, засыпал в течение пятнадцати-двадцати минут. Впереди ещё уйма времени. У меня всё получится.

В самом деле, я засыпал тогда. Только это нельзя назвать целостным сном. Мне опять какие-то бессвязные отрывки снились продолжительностью в пять-десять минут. Но каждый такой отрывок был преисполнен глубоким смыслом, изобиловал красками, а главное в своём измерении представал законченным (пусть и короткометражным) творением моего мозга, а точнее той его доли, которая отвечала за производство снов. После каждого такого кусочка, я опять смотрел на часы.

Иногда этим минимальным сновидением можно было самостоятельно управлять изнутри. Там я вставал и при этом сознавал, что на самом деле я сейчас лежу в постели и сплю. Осторожно чтобы не пошатнуть картинку, я перемещался по слегка видоизменённой квартире и подходил к окну. За окном всегда творилось нечто невероятное.

На фоне откровенно шизофренических видов, возвышались исполинские футуристические строения. В небе тоже кипела жизнь. Там были щедро развешены застрявшие в облаках летающие диски, которые либо подтягивали что-то близкое и земное к себе на тросах, либо, напротив, опускали на землю что-то далёкое и инопланетное. Вероятно, именно так и должен происходить братский обмен опытом между цивилизациями.

Потом я открывал окно и с размаху вышагивал из него наружу прямо с высоты шестнадцатого этажа. Внутри у меня всё ёкало, у меня перехватывало дух как при спуске в скоростном лифте, попадании в воздушную яму в самолёте или катании на американских горках. Тут я переживал реалистичное падение с высоты, словно по каким-то старым делам оно было мне хорошо знакомо. Словно какие-то древние слои моего мозга откуда-то помнили это чувство, сохранили его на подкорке и теперь транслировали его в сон, хотя всамделишного опыта аналогичных прыжков (а тем более падений) с искусственных или природных возвышенностей у меня нет и не было никогда. А один раз, когда я также легко вскочил с постели и, приготовился сигануть в окно, чтобы насладиться полётом, то был вынужден остановиться. Сон приготовил коварный сюрприз. За окном я неожиданно увидел траву и стволы деревьев. Прыгать некуда. Первый и последний этаж поменялись местами.

Я осторожно сёрфил по поверхности сна. Одно неуклюжее движение могло отозвать меня обратно, в реальность, а на этом месте, где я сейчас находился, можно было увидеть любой сон, какой хочешь и вот, возле книжного стеллажа, я снимаю с полки какую-то книгу, раскрываю её, читаю:

“Однажды из всех Богов на небе, Бог остался самым последним Богом. И Ему как самому последнему Богу, стало грустно и одиноко. И тогда этот самый последний Бог стал примерять на себя души людей на Земле. Он примерил душу первого, второго, третьего человека… Он дошёл до нескольких миллиардов. И когда все людские души кроме одной, самой последней души, самый последний Бог на себя примерил, то Он спросил этого самого последнего человека, не желает ли тот в свою очередь примерить на себя душу самого Бога? Но этот последний человек ответил, что люди на Земле начиная с самых первых, уже давно ведут себя как самые последние Боги. А тогда и сам он перестанет быть исключением. И тогда самый последний Бог стал первым Человеком.”

Той ночью во сне мне определённо что-то не нравилось. Сначала я долго не мог понять, что именно вызывало у меня такое неотчётливое беспокойство и мешало нормально спать. Я метался в своей постели, а сквозь дрёму сочилась какая-то муть. Только в пятом часу (это ориентировочно, согласно автономным подсчётам) пришло запоздалое понимание, что помимо меня в квартире есть кто-то ещё. И этот кто-то даже не пытался скрывать своего присутствия и соблюдать тишину, чем бы он у меня не занимался. Наоборот мой ночной гость вёл себя весьма оживлённо и кажется ничуть не стеснялся. Судя по производимому им шуму, он затеял провести у меня дома обыск.

Мне сквозь ушные вкладыши было слышно, как скрежетала по паркету (оставляя на нём видимые царапины) передвигаемая с места на место мебель, как плашмя падали на пол сброшенные со стеллажей книги, как звенела и билась фарфоровая посуда из кухонного арсенала. Надо немедленно встать и выяснить что происходит, кто хозяйничает сейчас в моём доме. Без юридического ордера, такое смелое поведение на моих квадратных метрах даже с натяжкой нельзя назвать правомочным.

Тогда я попробовал пошевелиться и не смог. Попробовал закричать и тоже не смог. Губы не разжимались, я лишь мычал у себя за зубами. Тут словно от удара ногой (или резкого порыва ветра) дверь моей спальни распахнулась, и я услышал шаги. Кто-то быстро подошёл прямо ко мне. Я замычал ещё сильнее: