Чтение онлайн

Все эти детали были личными, не предназначенными для публичного просмотра и меня не касались. Тем не менее, в метро же они проявлялись и становились доступны всем без разбора, надо было только поближе встать. Выбивающиеся пряди, слипшиеся от геля или просто непромытые волосы, перхоть на голове и на плечах, недобритая щетина и другие помарки. Неужто и мои слабые места тоже были заметны, неужели и я представал в невыгодном для себя свете?

Помню, весь пятиминутный перегон от станции “Нагатинская” до станции “Тульская” я простоял лицом к лицу с молодой женщиной, некогда презентабельная внешность которой, подверглась губительному воздействию кислоты или пострадала от высокой температуры. На голове у женщины был парик, на носу телесного цвета накладка. Женщина накрасилась густо и броско, но даже толстый слой косметики не смог прикрыть глубокие рыбцы на коже. На ней были тёмные очки, однако сквозь стёкла я видел, что один глаз у неё неживой, стеклянный.

Возможности отойти или хотя бы отвернуть голову у меня не было. Да и ей самой, наверное, тоже было неловко, оттого что я вынужден её изучать. Если бы я повстречал эту же женщину на улице, то на отдалении не заметил бы ярко выраженного дефекта в её наружности, а тогда в вагоне просто опустил глаза.

Иногда из-за стеснённых условий поездки (которые к тому же были усугублены жарой), на меня часто накатывал приступ паники. Я стоял вцепившись влажной ладонью в поручень, избегая при этом на кого-либо смотреть своим затравленным взглядом и, выравнивая дыхание, сбивчиво считал про себя: раз, два, три, четыре… Предполагалось, что счёт поможет не зацикливаться на приступе и не даст по возникшему во мне страху за всего одну-две минуты разойтись, до того свирепого ужаса, при котором потеряв над собой контроль, я начну дико кричать, хватать руками других пассажиров, метаться по вагону, колотить во все окна и двери, а потом присяду у дверей на корточки, прижмусь к ним и закрою трясущимися руками голову. Концерт вышел бы зрелищным. Во что бы то ни стало от исполнения от этого номера следовало воздержаться. “Ассистент” (если я заблаговременно им запасался и перорально допускал его в свой организм) надёжно страховал меня от такой выходки.

Если я не отставал от графика, то по дороге до МЦК на меня надвигался встречный поток “содорожников”. Все мужчины. Двое откровенно сисадминского вида. То есть сочетание телесной полноты, очков, жидкой бородки и тонких длинных волосы, собранных сзади в хвост. Растянутый свитер, на спине городского типа рюкзак (этот аксессуар обязателен), а на ногах кеды или военные ботинки на шнуровке и для завершения образа обёрнутая шарфом шея. На лицо все признаки системного администратора. Менеджеры так не выглядят.

Мне всегда хотелось издалека слегка кивнуть этим людям, моим “содорожникам”. Подать какой-то условный знак, мол, всё хорошо, всё нормально. Если мы опять с вами встретились, то всё в жизни идёт по плану, как положено. Что мы предсказуемы и безопасны. Интересно, как бы они отреагировали на такой кивок?

Кто были эти люди? Что происходило у них в головах? Был ли там я? Интеллигентного вида бородатый очкарик с нетипичным лицом и с кудрями, который всегда ездил в тамбуре и не расставался с книгой. Вдруг кто-нибудь из этих людей тоже отметил мою скромную роль “содорожника” если не в мемуарах, то хотя бы мысленно, в голове?

Ведь все они видят меня по-разному. Либо не видят вовсе. Для людей первого круга (которые любят меня, которые видят меня с максимально-близкого расстояния и под самым большим увеличением и которые также легко могут дотронуться до меня), я просто огромен и наиболее привлекателен.

Для людей второго круга я не более чем просто заметен. Для них плоский, поверхностный, односторонний и однобокий. Для них во мне отсутствует глубина. Для них я просто фотография с настоящего меня для людей из первого круга. Я сопоставим с каким-нибудь известным актёром, с которым они никогда не были знакомы, но которого регулярно видели, например, в кино. И если я умру, то и мою смерть они воспримут точно так же, как смерть этого самого актёра. Ну а если бы я меня можно было сравнить с произведением искусства, то в таком случае, люди второго круга ничего не смыслили бы в искусстве, а если бы я был книгой, то они не читали меня, а пролистывали.

Для людей третьего круга я не более чем чёрная точка в толпе. Почти незаметен. Наименьшее увеличение.

Ну и, наконец, для людей четвёртого круга меня не существует в принципе. Для них меня нет. Для них я ни жив, ни мёртв. Они обо мне даже не подозревают.

А вообще, это немного несправедливо. Я знаю некоторых представителей четвёртого круга, а они меня нет. Может мне тоже не хотелось бы про них знать.

По дороге на работу попадались такие места, проходя которые в голове появлялись одни и те же мысли. Между этими местами и мыслями не было никакой общей ассоциации. Допустим, проходил я какое-нибудь место, например, автобусную остановку и в голове у меня рождалась какая-нибудь неожиданная мысль или идея. А на следующий день, когда я опять проходил мимо этой же остановки, то в моей голове снова всплывала вчерашняя мысль, при этом, ещё секунду назад я думал о чём-то совсем другом. И так изо дня в день. Из недели в неделю. Про себя я называл такие места “переключателями”. То есть, иду, голова у меня настроена на определённый канал, как вдруг что-то щёлкало и канал сам собой переключился на другой из-за того, что я проходил, например, остановку.

Одним из таких “переключателей” был стенд для размещения афиш. Если бы я жил не в Москве, а в любом другом городе, то наверняка предположил бы, что этот стенд относится ещё к советской эпохе. Но Москва очень временный, непостоянный город, он течёт как река и городские сооружения в нём меняются чаще, чем погодные условия. Несмотря на это, афиша на стенде за четыре месяца обновлялась лишь дважды. Сначала на нём месяца три провисела добродушная морда некого Олега Митяева (всегда собирался разузнать о нём в Интернете, как только приду на работу, но всякий раз забывал), а потом появились сведенья о концертах Дианы Арбениной. Ну, с этой дамой мне и так всё понятно.

Рядом с этим стендом я каждый раз проигрывал в голове ситуацию, будто бы мне далеко за 80, физически я уже чуть более чем полностью изношен, общее состояние моего здоровья весьма удручающее (однако мозг ещё функционирует), а ещё по какой-то причине у меня отсутствуют обе ноги выше колена. Я то ли в больнице, то ли в футуристической богадельне, лежу утыканный всякими трубками и катетерами, смиренно наблюдаю за приближением своей неминуемой смерти на многочисленных мониторах. И рядом со мной – никого. Ни жены, ни детей, ни внуков. Я совершенно один. Всю жизнь потакал собственному эгоизму и вот результат. А ещё жить мне осталось совсем недолго, максимум день-два не больше и мне откуда-то об этом известно. Короче, перспективы никакой нет, я вплотную подошёл к финальной черте. Почти как со сном: опять рано проснулся, пролежал без сна весь положительный баланс жизни, мне скоро “вставать”, нечего и надеться на то, что вновь удастся заснуть и ещё немного пожить. И вот на этой черте я вспоминаю прожитую жизнь (больше-то делать все равно нечего) и мечтаю вернуться обратно в прошлое и попробовать всё сначала. Прожить ещё хотя бы полжизни. А самое благоприятное время для возвращения – это моё нынешнее настоящее. Только в этом времени у меня есть для этого все условия. К тому же раньше вернуться все равно нельзя, а позже мне ни к чему. И я прошу Бога предоставить мне ещё один шанс. Бог мне внимает и в один момент из безногого старика-инвалида, я превращаюсь в красивого молодого мужчину, который как раз пробегает на своих длинных ногах мимо этого самого стенда. Но при этом я всё помню: и про дом престарелых, и про скорую смерть, и про то, что предоставили второй шанс, но дальнейшие подробности, относительно моего будущего (вот прямо отсюда) мне недоступны. Меня вернули в моё счастливое время, я сбросил почти полвека, я на ногах, полон и силы, и не осведомлён ни о чём. Кажется, бери, наслаждайся, живи и радуйся. Только есть только одно “но”: сейчас надо идти на работу. Ну не смешно это разве?

Полпути пройдено. Вот и МЦК. Перевалочный пункт. Между интервалами поезда у меня появлялось пять минут свободного времени. За эти пять минут можно было немного перевести дух и отдышаться. Постоять, почитать что-нибудь в стороне. Отчего-то мне очень уютно здесь. Нет такой суеты как в метро. Всё тихо, спокойно. Чисто, сухо, тепло. Опять же есть крыша над головой. Казалось бы, весь день так бы и простоял. А если бы было, где купить попить-поесть, то, наверное, поселился бы здесь навсегда.

Эти пять минут в ожидании прихода поезда я ценил больше всего на свете. Только ради этого у меня был стимул ездить по утрам работу. Мне не хотелось, чтобы приходил поезд. Эта часть пути была единственно-приятной, отсюда понятно моё желание продлить её, растянуть подольше и в полной мере насладиться этим моментом. Если бы работы у меня не было, то, наверное, я приезжал бы сюда просто так. На час, на два. А может, ещё и буду приезжать. Некоторые писатели сидели и писали в кафе. А я бы писал прямо здесь, в вестибюле. Нигде больше я не чувствовал себя в такой безопасности. Разве что, в детской поликлинике, когда вместе с матерью приходил туда на приём к врачу в детстве. Почему я сразу вспомнил про свою детскую поликлинику? Просто, когда Московское Транспортное Кольцо только открылось и работало ещё в тестовом режиме, то в павильоне станции “Верхние Котлы” где я садился, стоял точно такой же запах, как и в той в поликлинике из детства. Я его сразу узнал.

Мне всегда хотелось повернуть обратно. Кстати, в этом плане мои ботинки были гораздо мужественнее меня. Они всегда упорно топали туда, куда мне идти совсем не хотелось. Подозреваю, что мне немного завидовали встречные прохожие, которые в свою очередь шли исполнять свои должностные обязанности, в то время как шёл их дорогой к дому. Так, во всяком случае, это выглядело по отношению к ним самим. Мне самому интересно было бы посмотреть на то, как моя вечерняя дорога домой выглядит с точки зрения утренней дороги на работу.