Чтение онлайн

Вечером у подъезда «Адониса» затормозила машина, буквально напичканная людьми Лонергана. Дверь им открыл удивительно вежливый и любезный швейцар, как брат-близнец похожий на Аль Капоне, даже с такими же шрамами. Лонерган, не будь он столь самоуверен, не смог бы не удивиться подобному шокирующему совпадению. Но нет: он слишком хорошо знал Капоне. Капоне — швейцар? Да это абсурд! Он легче поверил бы в какого-нибудь переодетого инопланетянина.

Впрочем, Лонерган вообще не привык задумываться надолго, а потому он преспокойно вошел в клуб «Адонис», не обращая внимания на то, что швейцар — копия Аль Капоне — следует за ним по пятам. Зато Фрэнки, тихо сидевшего в темном углу зала, Лонерган заметил сразу и немедленно направился к нему. Окруженный своими телохранителями, ирландец спокойно шел по залу, как вдруг светильники на стенах бара погасли как по команде, и Лонерган оказался в световом круге, как раз под огромной хрустальной люстрой.

Немедленно из-за ширм, словно привидения, показались высокие молодые парни с автоматами в руках. Они открыли огонь по сбившимся вместе, растерянным людям Лонергана. Главарь среагировал на обстановку раньше остальных: он бросился к огромному роялю, мерцавшему красноватым лаком, чтобы укрыться за ним, однако не успел добежать до инструмента. Пуля настигла его, и Лонерган всей тяжестью тела рухнул на открытую клавиатуру, издавшую мощный и трагический аккорд. Этот аккорд Аль Капоне запомнил на всю жизнь, и не только потому, что он стал заключительным в долгом противоборстве между ирландской и итальянской группировками, не потому, что автором этого аккорда стал именно он, а потому, что он явился точкой в их дружбе с Фрэнки, которую Капоне так ценил.

Через некоторое время пришло выбирать председателя союза гангстерских организаций в Чикаго. Естественно, что таковым стал доверенный человек Аль Капоне. Неизвестно, что нашло на Фрэнка Йейла, когда он узнал об этом: быть может, он сам рассчитывал стать этим своеобразным третейским судьей гангстерского синдиката, быть может, он вообразил, что бывший друг специально не хочет подпускать его к большой власти и большим деньгам, но Аль Капоне полагал, что Йейлу вполне может хватить и Нью-Йорка… Как бы там ни было, но каждый считал себя правым, и Фрэнки чувствовал себя оскорбленным. Такие чувства, как зависть и месть, способны убить самую крепкую и долгую дружбу.

Фрэнки мстил Капоне как лесной зверь, грубый и далекий от всяких чувств, для которого главное — пометить собственную территорию. И Фрэнк поступал так, угоняя каждый десятый грузовик с контрабандным виски, которые принадлежали Капоне и которых ждали его клиенты. Нет, Фрэнку не нужны были деньги. Он показал, что больше не нуждается ни в дружбе, ни в уважении старого товарища, который на своей территории, в Чикаго, может вести себя как ему вздумается, но на территории Йейла, в Нью-Йорке, он никто. Нет, Фрэнки, здесь ты сильно ошибался. Для Капоне больше не существовало ни территорий, ни границ. Какая разница — Чикаго или Нью-Йорк, когда он хозяин всей Америки! Пока…

Что же касается детских выходок Йейла, то из простого гангстера Капоне за это просто сделал бы отбивную. «Что ж, Фрэнки, ты сам начал это и никогда не простил бы, если бы я закрыл на это глаза, — думал Аль. — Ты просто стал бы презирать меня еще больше и расценил бы мой жест как слабость. Я не хочу этого. Ты научил меня многому. Ты мой учитель, и по твоим законам я должен убить тебя, потому что иначе нельзя. Ты хочешь сказать, что я должен стать зверем, мой лучший друг? Я стану им. Ты хочешь этого, и сделаю это; ты останешься моим учителем навсегда, тем более когда в конце урока я должен убить тебя. Слушаюсь, мой друг, мой учитель».

Фрэнк Йейл был непревзойденным стрелком, лучшим в стране. Он был умен как хищник. Ни разу, ни один полицейский не сумел обнаружить его след хоть в каком-нибудь преступлении. Говорили, что он способен, подобно лесному зверю, чувствовать опасность на расстоянии. О приближении врага ему было известно, когда тот находился за три квартала от него. Но ученик должен был исполнить урок правильно, иначе он, Фрэнки, был бы скверным учителем. И ученик не подвел его. «Верный друг оказался на высоте, — вероятно, об этом успел в последний раз подумать Фрэнки Йейл, когда увидел направленные на него дула автоматов. — Ты хороший друг, Аль, но ни ты, ни я не могли поступить иначе. Мы живем как звери в лесу и бежим вдоль красных флажков, мы живем по законам, уготованным этим звериным обществом. Мы оба не могли поступить иначе».

Венок Аль Капоне, присланный на похороны Фрэнка Йейла, был самым большим и самым лучшим, словно так он в последний раз хотел выразить свою любовь и вместе с тем ненависть к законам, переступить через которые до сих пор не смог никто. Этот венок был сплетен из огромных белых роз, увитых атласной лентой, на которой были написаны всего три слова: «Мне очень жаль». Какая боль стояла за этими словами, никто так никогда не узнал.

Когда погиб Фрэнки у Капоне внутри словно что-то сломалось окончательно и бесповоротно. Говорили, что он стал жестоким, не знающим жалости зверем. Чутьем он чувствовал опасность, так же как и его учитель Йейл. Вот и теперь какой-то внутренний голос как будто говорил ему: «Будь настороже. Опасность совсем близко». И Капоне придумал собственную секретную организацию под названием «Джи-2», задачей которой было выявлять заговоры, затеянные против него. Теперь он был один и должен был иметь собственных агентов, которые за деньги доложили бы ему, где зреет обман. Друзей и него больше не было. Никогда.

Буквально через несколько месяцев после создания новой службы Капоне доложили: ему вынесен смертный приговор, который должны осуществить Джунтас, Скаличе и Ансельмо, как только представится первый удобный случай.

На следующий день Аль Капоне объявил, что устраивает торжественный обед в ресторане, предлогом для которого является назначение на должность капо одного из убийц, Джунтаса. О том, что произойдет во время этого банкета, знали все приглашенные, кроме тех, кто намеревался захватить власть.

В этот день Капоне был любезен необычайно. Для каждого из гостей у него находилось приветственное слово, каждому он пожимал руку в знак своего сердечного расположения. И ни с кем он не был так радушен и учтив, как с теми, кому предстояло умереть, — Джунтасом, Ансельмо и Скаличе.

Официанты торжественно внесли блюда с благоухающими спагетти, ароматной итальянской пиццей, бутылки с кьянти и шампанским. Капоне посадил Джунтаса во главе стола, а рядом с ним — Ансельмо и Скаличе, которые, по словам босса, тоже удостоились повышения. И вот настало время тостов, Аль Капоне поднялся со своего места, высоко подняв бокал шампанского. Он улыбался, а все смотрели на него и напряженно ожидали тоста. Однако пауза затягивалась, и присутствующим отчего-то сделалось невыносимо холодно и неуютно.

Внезапно лицо Капоне покрыла мертвенная бледность, отчего его шрамы побагровели, а улыбку словно кто-то невидимой рукой стер с его губ. Задрожав от ярости, он швырнул бокал в лицо Джунтасу. «Вы не люди, а вонючие собаки! — крикнул он. — Предатели, дерьмо, ненавижу!» Он выхватил из-под стола бейсбольную биту, а остальные участники банкета достали свои пистолеты, направив их на оцепеневших от ужаса Джунтаса, Ансельмо и Скаличе.

Капоне медленно шел вокруг стола. Его глаза уже застилал кровавый туман, а в мозгу стучали беспорядочные слова: «Предательство, Фрэнки, звери…»

Джунтас, Ансельмо и Скаличе поднялись из-за стола. Они стояли бледные как полотно, но даже ни одного жеста не сделали, чтобы защититься. Капоне взмахнул битой и ударил Джунтаса по голове. Он бил и бил, как помешанный, и тяжелая бита непрерывно мелькала в воздухе; его глаза заливали слезы и пот; он не замечал крови, брызги которой летели на его лицо. «Ненавижу, ненавижу!» — стучало в его голове. Он ненавидел эту жизнь за то, что она сделала с ним, за то, что превратила его в зверя, за то, что он был вынужден сделать с Фрэнки, лучшим другом, которого он все равно никогда не забудет. Он как будто хотел отомстить за Фрэнки; он не помнил, как упали под стол сначала Джунтас, а вслед за ними Скаличе и Ансельмо. Капоне размозжил им черепа, сам, вот этими белыми холеными руками. Если бы он так же мог разделаться со всем этим городом, который так ненавидел, городом, который платил ему взаимной ненавистью, но все же продолжал каждый вечер поглощать его виски.