Чтение онлайн

Невозможно представить, сколько тонн динамита извел Эскобар, чтобы убрать с дороги мешающего ему генерала: по приблизительным подсчетам почти 3 тысячи килограммов. Ни один его враг не удостаивался подобной чести. Но все же генерал был жив и здоров, да еще постоянно благодарил Бога за то, что тот проявляет к нему такое живейшее участие. Если бы генерал знал, что не менее горячо благодарен Богу и Пабло: благодаря своим активным действиям Мигель Маркес не убил его только чудом.

Сенатор доктор Герреро пришел к Вильямисару с предложением: отдать самого себя в заложники вместо Марухи и Беатрис, на что тот ответил коротко: «Педро, ты дурак».

И в самом деле, зачем похитителям какой-то Герреро, когда у них в руках имеется нечто более ценное: Маруха и Беатрис, которые смогут послужить прекрасным щитом от экстрадиции.

Пабло Эскобар и не собирался скрывать, что именно его группа похитила журналистов. Один из его адвокатов письменно сообщил Вильямисару, что Пачон находится в руках «Подлежащих экстрадиции». В этом документе говорилось: «Захват журналистки Марухи Пачон — наш ответ на насилие и незаконные аресты, чинимые в последнее время в Медельине известными подразделениями полиции, о действиях которых мы уже неоднократно сообщали». Далее говорилось очень четко: пока ситуация не изменится, никто из заложников не будет отпущен. Тем не менее, правительство тоже упиралось изо всех сил, понимая, что экстрадиция — это самый эффективный инструмент давления на Эскобара, и отказываться от него оно явно не собиралось.

За все время плена Диана де Турбай, ни в чем особо не нуждавшаяся (всем необходимым похищенных снабжала охрана. О деньгах они говорили: «Этого добра тут навалом, так что не беспокойтесь, просите все, что хотите), вела дневник, вероятно, не только для того, чтобы констатировать конкретные факты, но и проанализировать собственное душевное состояние, поддержать внутренне равновесие. Там была и оценка различных политических событий, и анекдоты, и горячие обращения к Господу и Деве Марии. Особенно много места в ее молитвах занимал Пабло Эскобар. Обращаясь к Богу с почти безумной верой, она писала: „Возможно, он больше других нуждается в твоей помощи. Я знаю, Ты стремишься заставить его увидеть добро и остановить зло, прошу Тебя, помоги ему услышать нас“. О себе же она писала: „В плену время течет не так, как мы привыкли. Здесь не к чему стремиться… Я вспоминаю свою жизнь до сегодняшнего дня: сколько пустых увлечений, какое ребячество при решении важных проблем, сколько времени потрачено на ерунду!“.

А Маруха Пачон вскоре поняла, что и журналисты, и охранники — по сути заложники. Их вывозили из Антиокии в багажнике машин, чтобы они потом не смогли опознать местность, не позволяли свободно ходить по дому. Один из охранников по прозвищу Монах, часто делавший подарки Марине Монтойя — пластиковые распятия, ленточки, молодой человек с приятным лицом и невероятно огромными пушистыми ресницами, часто сидел в углу, задумавшись о чем-то своем. Конечно, он был способен как на добро, так и на зло, но пребывал в убеждении, что, когда операция закончится, убьют всех сразу: и заложников, и охранников.

Тем временем Гавирия вновь обдумывал, как заставить сдаться террористов, твердо решивших не сдаваться без гарантий безопасности для себя и своих близких; к тому же государство не располагало доказательствами, с помощью которых боссов наркомафии можно было бы привлечь к суду в случае их захвата. Быть может, следовало предложить более мягкий приговор тем, кто признается в подсудных деяниях? К тому же можно было смягчить наказание тем, кто добровольно вернет государству деньги и имущество, нажитое на торговле наркотиками. В то же время от института экстрадиции отказываться ему совершенно не хотелось. Генерал Маса Маркес был целиком на его стороне. «В этой стране никогда не будет порядка, пока жив Пабло Эскобар», — при любом удобном случае повторял он, наподобие римского политика, который каждую свою речь, к месту и не к месту, завершал словами: «А Карфаген должен быть разрушен». Он был убежден: Эскобар должен умереть, поскольку даже в тюрьме он сможет продолжать торговлю наркотиками».

В начале сентября 1990 года в Колумбии был принят Чрезвычайный Указ 2047, по которому тот, кто был готов сдаться правосудию и признать свою вину, а потом согласится с правосудием сотрудничать, не будет подлежать экстрадиции. За добровольную сдачу в руки правосудия и признание вины преступникам предлагалось сократить положенный им срок на одну треть и даже наполовину. Совет министров принял этот Указ, а генерал Маса Маркес заявил по этому поводу: «Этот указ оскорбил величие правосудия и загубил традицию почитания уголовного права. Это — яркий пример лицемерия».

Этот документ Подлежащие Экстрадиции сначала не приняли, но все же решили еще поторговаться. Их совершенно не устраивало только одно: в Указе не было ни слова о полной отмене экстрадиции. Кроме того, боссы наркоторговли требовали, чтобы им дали статус политических заключенных, как это было в случае с группой М-19, членов которой в конце концов помиловали и признали политической партией. Теперь же, как известно эта партия наравне с другими принимала участие в выборах в Национальную Ассамблею. Наконец, последним возражением «Подлежащих экстрадиции» являлся факт ненадежности тюрем, а значит, возможности покушения на них, и отсутствие неприкосновенности для их близких и друзей.

Элитные правительственные войска в окрестностях Медельина

Вскоре после опубликования Указа бывший президент Турбай получил письмо, написанное печатными буквами, очень лаконичное, что выдавало манеру письма Пабло Эскобара. «Мы, „Подлежащие экстрадиции“, хотим выразить Вам наше уважение», — писал Эскобар. Он заявил, что похищенные журналисты здоровы, и условия их содержания относительно хорошие, если, конечно, принимать в расчет экстремальную ситуацию. Далее он сообщал, что все заложники будут отпущены на волю при том условии, что военные операции против Эскобара в Боготе и в Медельине прекратятся, а Элитный корпус будет выведен из этого района. Солдаты Элитного корпуса убили в районе Медельина 400 юношей. Если подобные акции не прекратятся, то Подлежащие Экстрадиции будут вынуждены нанести ответный удар. Начнутся взрывы в крупных городах и убийство судей, политиков и журналистов. Если правительство не справится с этой проблемой, — завершал письмо Эскобар, — то оно неминуемо потерпит крах, а если его не станет, то нам будет только лучше.

Турбай в ответном письме заявил, что не обладает полнотой власти и не способен решать политические вопросы, но сделает все, что от него зависит, чтобы предать огласке нарушение закона или прав человека в Медельине. Что же касается Элитного корпуса, он не может ничего сделать для того, чтобы удалить его из Медельина; он даже не может сделать заявление для печати, поскольку данная ситуация представляется ему крайне непонятной.

Через неделю к Турбаю явился адвокат из Антиокии Гидо Парра, человек в вызывающем костюме платинового цвета и большим галстуком на итальянский манер. Он представился как личный адвокат Пабло Эскобара и объявил его требования. Клиент желает, чтобы его воспринимали как политического преступника, — заявил он, — а проблемы торговли наркотиками должны быть переведены в международную плоскость. Возможно, придется даже прибегнуть к посредничеству Организации Объединенных Наций. Турбай сразу отказался от подобного предложения, Парра выдвинул еще несколько вариантов, и начались долгие переговоры, которые грозили в конце концов стать тупиковыми. О заложниках Эскобар больше не говорил. Он рассчитывал дождаться решения Конституционной Ассамблеи, даже — очень возможно — о помиловании. Единственное, о чем он не забывал никогда: об экстрадиции. «Должно быть записано и узаконено, что мы не подлежим экстрадиции ни при каких условиях, ни за какие преступления и ни в какую страну». Помимо этого, Эскобар допускал явку с повинной, но он хотел заранее быть осведомленным о режиме тюрьмы, куда его хотят переправить. И снова он заключал требования требованием гарантии неприкосновенности для соратников и родственников.

При встрече с президентом Гавирией Турбай понял, что за время долгих переговоров в нем что-то надломилось. Он сделался мрачным и смотрел на Турбая, как на незнакомца. Отец похищенной журналистки все понял и сказал, указывая на президентское кресло: «Вы — президент, а я разговаривал с вами только как отец. Прошу вас, не делайте ничего, что способно повредить государству и вам, как его главе». Гавирия побледнел, но ничего на это не ответил. Он не желал прекращать полицейские операции даже на время переговоров о выдаче заложников. «Простая отмена силовых операций привела бы вовсе не к освобождению журналистов, а к безнаказанности Эскобара».

После того, как усилия отца Дианы Турбай окончились безрезультатно, за дело взялась ее мать, Нидия Кинтеро. Эта страстная и пылкая по натуре женщина чувствовала, что машина по освобождению заложников крутится вхолостую, а потому решила связаться с сестрами Хорхе Очоа в надежде, что они смогут повлиять через своего брата на Пабло Эскобара. Она отправилась в Медельин, встретилась с Мартой Ньевес и Анхелитой Очоа, которые долго жаловались ей на произвол полиции, чинимый в отношении них, но что-либо передавать Эскобару наотрез отказались. И это несмотря на то, что Марта Ньевес сама однажды оказалась жертвой похищения. Ее похитили боевики из М-19 и потребовали за освобождение немыслимый выкуп. Тогда Пабло Эскобар организовал группу под названием «Смерть похитителям». Он и его бойцы освободили Марту через три месяца, безжалостно уничтожив всю охрану боевиков.