Чтение онлайн

С тех пор меня какое-то время не подпускали к делам Югославии и Ю.В. вроде бы не замечал моего существования. Когда же потребовался реальный поворот к лучшему, мнение авторов доноса потеряло смысл, меня вновь «пристегнули» к югославским делам. Но это было уже какое-то время спустя.

б) И у пепельницы могут быть уши

Осенью 1971 года меня пригласил на работу своим помощником председатель Совета министров РСФСР Михаил Сергеевич Соломенцев. Примерно тогда же, но не по своей воле из аппарата ЦК КПСС ушел мой коллега Александр Бовин, сменивший до того Георгия Арбатова на должности руководителя группы консультантов. Место Бовина занял другой наш товарищ Николай Шишлин.

Связи между нами сохранились, хотя рабочие пути разошлись. Если мы не могли часто видеться, то постоянно разговаривали по телефону. Поддерживали контакты и с Андроповым, возглавившим с лета 1967 года суровое ведомство — КГБ. С ним чаще других встречался Бовин. Для осмысления, как он определял это, горизонтов. Андропов в нашем разговоре стал именоваться уже не только по инициалам — «Ю.В.», но и по должности — «Председатель».

Где-то весной 72-го года позвонил мне по «вертушке», как именовалась закрытая система так называемой правительственной связи, Бовин. «Был, — говорит, — я вчера у Председателя; состоялся разговор общего плана. А под занавес он мне вдруг такую фразу сказал, которую я дословно тебе цитирую: передай Александрову и Шишлину, что они ведут себя слишком размашисто».

Я оторопел. А Бовин резюмировал: «Понятно, что уточнять я не мог, о чем идет речь. И того, что услышал, достаточно. Разговаривали в его кабинете. Это — все-таки Лубянка. Прикиньте с Николаем, что имел в виду Председатель, почему вы оба в одной фразе оказались».

Через некоторое время я созвонился с Шишлиным. Стали обсуждать, в чем же наши дорожки сошлись, да еще так, что кто-то третий счел наши дела или слова достойными внимания главного лица КГБ.

Прежде всего подумалось: уж не шьют ли нам обоим аморалку? У каждого из нас были свои сложности в быту. Но ни быт, ни постельные отношения не требовали предостережений со столь высокого уровня. Да и почему бы выделять только нас двоих?

Выдумки быть не могло. Председатель не стал бы внимать пустым наветам. Что-то где-то произошло. И если бессмысленно искать женщину, надо искать политику, в которой все грехи сходятся. Но с Шишлиным мы уже полгода не работали вместе, еще больше времени прошло с тех пор, как ставили рядом подписи под общими проектами речей, коммюнике и деклараций.

Пришлось отходить дальше в прошлое, вспоминая, где же мы могли оказаться вместе и задеть чьи-то больные места.

День заднем, месяц за месяцем перелистывали вспять листы календаря. И вот вернулись ровно на год назад. Апрель 1971 года. Заседание стран Варшавского договора в Берлине. Там мы оказались вместе. Оба жили в одном коттедже в пригородной резиденции. Вспомнился вечер после закрытия встречи на высшем уровне. Вся работа с бессонницей, спорами, накачками начальников позади.

Мы остались вдвоем в холле. Сели за столик. Официант принес бутылку коньяка. Кстати сказать, довольно скверного — гэдээровского. Николай тогда сказал: «Чего они взялись не за свое дело, оставили бы коньячный промысел армянам».

Потом официант еще подходил два раза. Поменял пепельницу, поставил сигаретницу.

Коньяк хоть и скверный, но действовал — развязал нам языки. Каждый из нас с близкого расстояния от главных лиц в руководстве страны видел, как начатая борьбой с чехословацким ревизионизмом охота на ведьм в «братских» странах перекинулась на наши внутренние дела, как суета все больше подменяет решение проблем, как славословие вытесняет здравый смысл.

Примеры были перед глазами. Проводники жесткой линии на повышение руководящей роли партии выставляли из ЦК КПСС одного за другим носителей либеральных взглядов. Отправили за океан Яковлева, в Прагу — Шахназарова. Отстранялся от дел академик Румянцев. Вместе с тем в гору пошли мракобес Трапезников да сыгравший зловещую роль в чехословацкой драме 68-го года Удальцов. Начатое былое приходом Катушева, Кулакова, Соломенцева обновление ЦК остановилось. После «отстрела» Шелепина с его группой комсомольцев в руководстве партии второе место заняли сразу два человека, которые могли соревноваться только в маразме, — Суслов и Кириленко. Все эти деятели были перед нашими глазами, общение с ними не было чем-то чрезвычайным. Поэтому они вошли в круг нашего разговора.

Подстать внутренним делам мрачные очертания имела ситуация и в социалистических странах, которые были сферой наших профессиональных интересов. Разгром сторонников Дубчека не привел к воцарению прежней дружбы с Чехословакией. Нового лидера — Гусака — подпирали левые радикалы во главе с Биляком, которые держали за горло и руководителей КПСС. Хвост вилял собакой. В Польше дело шло к падению Гомулки. В ГДР Ульбрихт жестко держался полицейских мер управления. Противники Югославии продолжали определять наши отношения с этой страной.

Все эти вопросы не были для нас с Шишлиным посторонними, и мы, устроившись на креслах в холле резиденции советской делегации в Берлине, перебирали в полной откровенности одно слагаемое советской политики за другим.

Этот разговор годичной давности и послужил основанием председателю КГБ для предостережения: «Передай Александрову и Шишлину,» что они ведут себя слишком размашисто».

Много же времени и труда ушло у «немецких друзей», чтобы они сделали магнитофонную запись нашего разговора, расшифровали и перевели ее, идентифицировали наши голоса и донесли до самого верха службы советской безопасности. Не зря к нам подходил официант, менял пепельницы и ставил сигаретницу. В каком из этих или других предметов обстановки были вмонтированы микрофоны? А может быть, подслушивающее устройство было растворено в коньяке и мы с каждым глотком пропитывались звукозаписывающим снадобьем? Немцы — большие мастера на шпионские штучки. Угадать невозможно. Впрочем, и незачем строить догадки.

Важнее было то, что запись попала именно к Андропову. Конечно, было обидно, что мы могли потерять доверие своего бывшего начальника из-за развязанности языков, зафиксированной агентурой. С другой стороны, хорошо, что донос не угодил в чьи-то другие руки и дело ограничилось грозным, но глухим предостережением, а не оргвыводами, на которые был достаточно скор и решителен, например, Суслов.

Разгадав, о каком проступке могла идти речь в предостережении Председателя, мы сочли необходимым дать ответный сигнал. «Надо сказать Бовину, — сформулировал ход действий Шишлин, — чтобы он при встрече с Ю.В. прямо ему заявил: эти двое разобрались, где дурака сваляли, и сами себя высекли».

На этом инцидент был исчерпан. А перед нами маячил пример самого Бовина, которого незадолго до этого разговора без каких-либо объяснений сняли с работы. И заступничество Андропова перед Брежневым не возымело никакого действия на уже принятое решение об увольнении. Его участь оказалась в руках других людей. Впрочем, и следов Бовин оставил больше в руках доносчиков: он доверил свои «размашистые суждения» не записывающему устройству, а рукописному письму, перехваченному бдительными товарищами.

Из этих двух случаев сами собой напрашиваются практические выводы.

Во-первых, когда разговор заходит о политике, хорошо бы угадать, нетли среди собеседников любителей смастерить донос. Неплохо бы дать по морде фискалу. Это остается несбыточной мечтой хотя бы потому, что в роли доносчиков сплошь и рядом выступают женщины. И конечно, лупцовку надо начинать с себя, чтобы не соблазнял доносчика возможностью выслужиться за счет подлости.

Ну, а что касается опасности быть услышанным, когда разговариваешь даже сам с собой, то тут я пришел к твердому убеждению, что агентурные уши способны проникнуть всюду. Те, кто профессионально подслушивает, подсматривает, вынюхивает, технически оснащены лучше нас всех остальных, занятых другим делом. Мы только и можем, допустим, на шепот перейти. А они в состоянии искусственный микрофон вставить или электронный датчик в голову вшить. Поэтому если уж может быть недоверие, то лучше не держать закрытой дверь комнаты, не запирать ящики стола, дверцы шкафа, да и рот на замке держать не надо. Только раскрыв себя полностью внешнему контролю, обретаешь абсолютную уверенность, что не скажешь лишнего. Правда, через какое-то время начинаешь понимать, что и мысли вращаются только в пределах отпущенного цензурой. Наверное, это и есть идеал гражданства в рамках дозволенного.