Чтение онлайн

Выручил меня поднявшийся с циновки резидент. Он жестом успокоил всех. Сел на стул и отдался колдовству.

Фокусница завязала ему руки, накинула сверху мешок, обмотала веревкой. На секунду погас свет.

После этого фокусница размотала веревку, сняла мешок. Под мешком сидел все тот же резидент. Но в одних брюках. Ни пиджака, ни рубашки на нем не было.

Зал разразился аплодисментами. А меня прошиб пот. Я похлопал себя по карманам. Пачки с купюрами были на месте.

Тем временем пиджак и рубашку резидента принесли откуда-то из другого зала. Он вернулся на прежнее место.

Мы встретились глазами. Я признательно склонил голову. Больше к нему я не испытывал недоверия.

Только осталось загадкой: почему гейша на мне остановила свой выбор? Уж не для того ли, чтобы кто-то мог прийти мне на помощь?

Советская делегация на высоком уровне прибыла в Западную Германию и несколько дней находилась в городе Дюссельдорфе. Было время холодной войны и бдительности.

Каждый день из Бонна, из советского посольства приезжал дипломат, который, кажется, задался целью иметь как можно меньше внешних примет. При всем желании я не смог бы описать его внешность. Впрочем, неприметность, может быть, и была его главной приметой.

Он должен был знакомить главу делегации с шифротелеграммами, поступавшими из Москвы. Но поскольку главе было не до этих бумажных подробностей, он поручил чтение телеграмм мне, как его помощнику, с тем, чтобы я потом кратко информировал о главном.

Это нормальная система, и неприметный человек ее принял без большого сопротивления. Все встречи проходили в гостинице, в моем номере.

При первой встрече человек без примет протянул мне полуоткрытую ладонь, в которой была заранее заготовленная записка: «Меня зовут (имярек). Я должен ознакомить вас с сообщениями Москвы».

Я молча кивнул. Гость внимательно обвел взглядом пространство гостиничного номера, увидел кресло с высокой спинкой. Подвинул его к стене. Рукой сделал знак, чтобы я сел в это кресло.

Как только я оказался в кресле, надо мной раскрылся неведомо откуда появившийся широкий черный зонтик. Обычный дождевой прогулочный зонтик. Я оторопел.

Гость приложил палец к губам в знак молчания и затем очертил рукою круг по периметру потолка, давая понять, что откуда-то сверху может исходить опасность.

После этого он сунул мне под зонтик папку с бумагами. Спросил:

— Вам видно или потребуется фонарик?

Боясь, что сразу с зонтом, папкой и фонарем можно и не справиться, я сказал, что обойдусь и так.

Ознакомившись с телеграммами, я вылез из-под зонта. Человек стоял надо мной, непрерывно поворачивая голову из стороны в сторону, будто в ожидании атаки.

— Завтра я буду здесь в это же время, — сказал он, расставаясь, — зонт я оставлю у вас в шкафу.

Следующие два дня все повторялось по установившейся схеме.

На четвертый день делегация уезжала из Дюссельдорфа. Человек без примет ознакомил меня с телеграммами, сложил зонтик и поставил его в шкаф.

Мы распрощались. Перед его уходом я, вспомнив о зонте, сказал:

— Вы забыли зонтик, ведь мы же уезжаем.

— Нет, — сказал гость, — зонт мне не нужен.

— Куда же его деть? Ведь немцы не допустят, чтобы гость позабыл что-нибудь в номере.

— Оставьте его себе, — услышал я в ответ. — Зонт — реквизит. Он уже списан.

…Прошло много лет. Зонт до сих пор сохранился у меня. И откровенно скажу: вблизи него я стараюсь не вести сомнительных разговоров. Конечно, зонт — предмет неодушевленный. Однако он — реквизит времен холодной войны. При мне-то он молчит. Но вдруг кому-нибудь что-нибудь скажет?

Эта история приключилась с моим другом, прекрасным знатоком многих языков, который успешно начинал дипломатическую карьеру.

В давние хрущевские времена торжественные обеды в Кремле по случаю приема иностранных гостей были очень пышными, с изысканными угощениями.

На одном из обедов мой товарищ оказался единственным переводчиком, а хозяева и гости, как на грех, ударились в разговоры. У них была последовательность: когда один говорил, другие ели. Потом тот, кто высказался, принимался за еду, а другой подхватывал разговор.

Переводчику же надо было успеть перевести тех и других. Он только отмечал, как официанты ставили тарелку с рыбной закуской и забирали ее при смене блюд. Потом ставили перед ним мясную закуску и тоже уносили нетронутой. Так же было с душистым супом, с отварной осетриной.

Наконец появилось последнее перед десертом блюдо — жареный рябчик, соблазнительно поблескивавший румяной корочкой.

Энергия, затраченная на перевод речей, требовала компенсации, а организм молодого здорового человека вообще предрасположен к основательной еде. А тут еще такие соблазны.

На какое-то мгновение хозяева и гости сосредоточились на поданной дичи. Мой друг решил не мешкать. Пока официанты не забрали у него тарелку, он нанизал рябчика на вилку и вгрызся в него.

В это самое время пресытившийся гость решил сказать что-то умное. Один из хозяев грозно прошипел: «Переводите!» У переводчика сжались челюсти. Ребра рябчика хрустнули и впились в язык, исключая на какое-то время возможность членораздельной речи. «Вы что, сюда есть пришли?» — услышал он продолжение того же рычащего шепота.

В чрезвычайной ситуации человек способен на сверхъестественное. Хриплым от боли голосом переводчик довел свою партию до конца.

Когда обед окончился, один из хозяев удостоил его вниманием. Сказал: «Что-то у вас, голубчик, голос сел. Должно быть, от мороженого. Берегите себя. Ваша работа очень нужна людям».

Мой товарищ внял совету и, оберегая себя, ушел с очень нужной работы переводчика.

Говорят, что кто-то сделал и другие выводы из того случая, и на званых обедах перестали подавать жареных рябчиков.

Еще говорят, что переводчиков с тех пор стали сажать во второй ряд, не ставя перед ними никаких тарелок, чтобы и соблазна у них не было чем-нибудь навредить своим ценным качествам.

В январе 1967 года, когда в Москве стояли трескучие крещенские морозы, на Кубу направлялась группа по изучению опыта развития общественных наук. Когда меня включили в ее состав, то наряду с прикидками по существу поездки пришла в голову мьсль взять с собой что-нибудь неожиданное, какой-то наш специалитет, чем можно было бы удивить и порадовать кубинских друзей.