Чтение онлайн

Соответственно, так же, но с полностью противоположной позиции составлена запись этих переговоров советской стороной: шире представлено то, что говорил Молотов, и только в общем плане оцениваются подходы Гитлера к обсуждавшимся вопросам.

Правда, дошедшие до нас документы обеих сторон различны по форме. Немецкий ближе к стенографической записи, а советский представляет собой шифротелеграммы, адресованные Молотовым Сталину, шифровки же в ту пору делались по возможности краткими.

Такое смещение акцентов делалось и много позже. Когда после «бархатной революции» в Чехословакии и развала СССР были преданы гласности записи советско-чехословацких встреч на высшем уровне, то есть между Брежневым и Гусаком, то оказалось, что они далеко не во всем совпадают, хотя отношения тогда именовались братскими.

В любом случае, близки они к истине или далеки от нее, записи бесед от самого последнего клерка до глав государств составляют совершенно необходимый род литературной деятельности чиновников дипломатической службы. Ее не минует никто, кто хоть раз рот открыл то ли в роли переводчика, то ли собеседника. А это уже волей-неволей ведет к накоплению опыта письма, который, естественно, у каждого развивается по-своему. Но очевидно, что в среднем участники международного общения оказываются более подготовленными к написанию политических текстов, чем их сверстники, занятые, допустим, на инженерной работе.

Соответственно этому, как я позже заметил, в той части государственного или партийного аппарата, которая связана была с написанием речей для руководства страны, выходцев из международной сферы было пропорционально больше по сравнению с тем местом, которое занимала в выступлениях внешнеполитическая проблематика.

Некоторые аналитики, стоит заметить, связывали такую диспропорцию с большей престижностью работы в международных отношениях, более высокими заработками, что вело к притоку сюда лучше подготовленных людей. Не отрицая этого обстоятельства, мне хотелось бы выделить фактор обязательной практики написания политических текстов, среди которых запись бесед и переговоров — самый массовый вид сочинительства. С большим простором для игры воображения, логической правды, тенденциозной подачи информации. А это, собственно говоря, и составляет суть политической речи, то, чем она отличается от простого милицейского протокола. К сожалению, в худшую сторону.

Вынесенные в заголовок слова взяты из куплетов, ходивших в кругах московских интеллигентов в 60—70-х годах. Не помню, кто их автор. Но рисуют они простую картину жизни профессиональных писателей начальственных речей, которых вывозили за город на месяц-полтора, обеспечивали вкусной и здоровой пищей, давали по спец-разрешению смотреть закрытые для советских граждан зарубежные фильмы, а взамен требовали качественный продукт — текст, который вошел бы в собрание сочинений того или иного руководителя страны.

Это продолжалось долго. Полагаю, что происходит и сейчас. Вот только про что сейчас смотрят фильмы, сказать нельзя, поскольку про этих самых б...дей и в обычном телевизоре смотреть можно.

Состав людей, писавших в Советском Союзе «речи для вождей», формировался из представителей нескольких сфер деятельности. Об одной из них — дипломатической — сказано. Другая мощная часть — партийно-пропагандистский аппарат, включавший прежде всего работников идеологических отделов ЦК КПСС, а также журналистов и ученых-обществоведов.

Понятно, что в зависимости от направленности выступлений в их подготовке принимали участие конкретные специалисты соответствующего профиля. Например, выступления по сельскохозяйственным, строительным, военным вопросам требовали подключения соответствующих авторитетных, знающих дело разработчиков, хотя их тоже чаще всего пытались найти главным образом в журналистике.

Сошлюсь на пример своего первого участия в подготовке выступления Л.И. Брежнева. Это было через полгода после его избрания руководителем КПСС. Предстояла торжественная встреча на Красной площади космонавтов Беляева и Леонова, совершившего первый выход в открытый космос. Тогда в личном секретариате Брежнева было всего два помощника — А.М. Александров-Агентов и В.А. Голиков. Первый из них слыл большим специалистом по написанию речей, именно это качество предопределяло его перевод всвое время к Брежневу с должности помощника министра иностранных дел СССР. Ему и поручено было возглавить подготовку выступления на встрече космонавтов.

Для давнего сотрудника МИДа естественным было опереться на помощь кого-нибудь из той же «мидовской» среды. Наиболее подходящим для этого был бы заведующий отделом печати Л.М. Замятин, но он прежде входил в число главных авторов выступлений Хрущева, мелькал всюду в поездках рядом с ним. Поэтому включение Замятина в обойму авторов нового партийного лидера было несвоевременным.

Нужны были какие-нибудь безвестные фигуры. Александров-Агентов попросил заместителя министра иностранных дел Кузнецова прислать парочку пишущих людей. Тот дал поручение Замятину, который вызвал двух молодых по критериям того времени борзописцев, поднатасканных на написание политических текстов. Этими двумя были заместитель заведующего отделом печати, мой давний товарищ по работе еще в комитете информации Б.Д. Пяды-шев и я, советник того же отдела.

— Вот телефон Андрея из секретариата Брежнева, — сказал нам Замятин, — там надо что-то написать. Долго не задерживайтесь, да позвоните оттуда, что к чему.

У помощника Первого секретаря ЦК КПСС (так называлась тогда должность Брежнева, которая была переименована в «генерального секретаря» только через полтора года) к нашей группе присоединился блестящий публицист, обозреватель «Правды» по проблемам научно-технического прогресса В.И. Орлов.

Специфика выступления Брежнева при встрече космонавтов состояла, в частности, в том, что он долгое время курировал всю военно-космическую отрасль, именно за успехи космонавтики получил из рук Хрущева первую «Золотую Звезду» Героя Социалистического Труда. Поэтому он мог смотреть на покорителей космоса как бы со стороны тех людей, которые готовили их к полету. Ясно, что никаких технических тонкостей в речи не предполагалось. Тем не менее дух сопричастности мог передать только человек, хорошо понимающий, что такое первый выход в космическое пространство, какие за этим стоят трудности и открываются возможности.

По поручению заказчика мы написали несколько вариантов речи, поскольку с космонавтами случилась беда — они приземлились в глухом лесу, в двух тысячах километров от расчетной площадки. В одних вариантах говорилось о мужестве, проявленном космонавтами, совершившими посадку при ручном управлении кораблем. В других ничего не говорилось о неожиданных приключениях, чуть не приведших к трагедии.

По условиям того времени варианты с показом реальных трудностей не прошли. Их отверг отдел ЦК, курировавший космонавтику. Заведующий отделом Сербин отстоял перед Брежневым сохранение в тайне случившейся погрешности в космосе. Тогда у нас, как известно, не было ни пожаров, ни наводнений, ни катастроф. Они оставались уделом капитализма.

Владимир Иванович Орлов находил красивые образы и емкие определения, максимально раскрывающие достижения и задачи космонавтики. Ну, а на долю остальных участников группы по подготовке выступления ложилось написание текста по общим политическим вопросам, обращение к которым диктовалось обстановкой.

Система написания текстов «речей для вождей» в Советском Союзе в корне отличалась от той, что практиковалось в США и к чему, кажется, стали подходить в постсоветской России.

Начнем с того, что у нас так и не появилось определения профессии, носители которой в английском языке обозначаются словом «спичрайтер». Не появилось такого термина, потому что считалось и, по-видимому, считается до сих пор роняющим достоинство оратора признание того факта, что ему кто-то помогает или даже составляет за него тексты речей.

Когда мне довелось активно погрузиться в этот род деятельности, я по сообщениям зарубежной печати знал, кто и для какого президента в США писал речи. Но там профессия спичрайтера весьма уважаема, высоко оплачивается и не предполагает такого полного погружения в тень, как это обстояло (и обстоит) у нас.