Чтение онлайн

В России до Октябрьской революции не сложилось гласной традиции спичрайтерства. Повеление царя Петра, чтобы вельможи говорили не по бумажке, «дабы дурь каждого видна была», имело своим последствием и через двести лет такие производные: либо политические деятели, включая императоров, вообще речей не произносили, ограничиваясь указами и манифестами, либо сами же их и готовили, для чего, как правило, получали юридическое образование.

Все вожди Октября, сформировавшиеся в открытых дискуссиях, наверное, не могли и представить себя в роли заказчиков речей каким-то профессионалам-спичрайтерам. Ленин самое большое, что мог себе позволить, это поручить секретарю или референту подготовить статистические данные, выписки из книг, обзоры печати и писем.

О Троцком, Бухарине и говорить нечего. Они готовы были говорить на любую тему и с любой аудиторией.

Сталин не стал ни с кем соревноваться. При нем воцарилось новое понимание весомости выступлений вождя, которые подводили к признанию одной истины: краткость — сестра таланта, и великий вождь был наделен непревзойденным даром говорить кратко и абсолютно точно.

Должен признаться, что в студенческие годы, а они приходились на стык 40-х и 50-х, наверное, все мои однокашники, как и я, предпочитали готовиться к экзаменам по тоненьким брошюркам Сталина, а не по томам Ленина или фолиантам Маркса-Энгельса.

У Сталина все было предельно ясно и четко. Есть пять признаков, значит, шестого не должно быть! Есть три направления, следовательно, о четвертом и думать нечего. Есть десять ударов, поэтому одиннадцатого искать не надо. Все очень просто.

Собрание сочинений Ленина составляло 45 томов, а потом выросло даже до 50, да еще сопровождалось бессчетным количеством книг «Ленинского наследия». А у Сталина вышло всего одиннадцать томов, а дальше были тонюсенькие брошюрки.

Другая сторона дела состояла в том, что за пределы сталинских работ и выходить-то было запрещено. Даже материалы Коминтерна находились на специальном режиме хранения без возможности ссылок на них. Но сейчас разговор идет не об этом.

Свидетельств того, что кто-то помогал Сталину в подготовке его выступлений, не сохранилось. Возможно, таковые были, но их самих и память о них стерли годы террора. Однако, на мой взгляд, если Сталин и поручал кому-либо работу, связанную с его выступлениями, то она ограничивалась справочными материалами, статистикой, подборкой тех или иных данных.

Известно, что при жизни Сталина писались тексты речей, докладов, статей для всех его соратников. Более того, выступать без письменного текста становилось опасным. Поэтому когда кто-нибудь должен был выступить с докладом, утверждалась комиссия для его подготовки. Оратор выступал не от своего имени, а от какого-то коллективного органа, что снимало с него персональную ответственность, но и не давало возможности считать кого-либо, кроме Сталина, творцом новых идей.

К написанию выступлений привлекались работники идеологических звеньев ЦК ВКП(б), ставшей позже называться КПСС, журналисты из «Правды», научные сотрудники из Института марксизма-ленинизма. Доклады Молотова и Вышинского по вопросам международных отношений готовились с участием узкой группы руководителей отделов МИДа.

При Сталине вошло в норму представление верховному вождю проектов выступлений или статей. Сначала это делалось как просьба дать совет. Таких свидетельств осталось, например, немало в архиве Георгия Димитрова, возглавлявшего не только Коминтерн, но и международный отдел ЦК ВКП(б).

Потом стало непременным правилом представлять Сталину проекты выступлений, которые по его поручению рассылались всем или части членов партийного руководства, входившего в состав Политбюро.

Полной противоположностью ораторской сдержанности Сталина стали словоизвержения Хрущева, который произносил бесчисленные и бесконечные речи по тексту, по тезисам, по вдохновению.

Написание текстов для Хрущева стало профессиональным делом для десятков людей. Одни из его речей были планово предусмотрены, готовились к его поездкам, встречам, съездам, конференциям. Другие делались по срочным заданиям. И в том, и в другом случае разработчикам могли поступать так называемые «задиктовки» Хрущева, то есть стенографически записанные и расшифрованные поручения с фрагментами речи, отдельными фразами, которые ему приходили в голову и он считал необходимым ввести их в текст.

«Задиктовки» отличались крайним сумбуром, нагромождением мыслей и фраз. Они могли обрываться на полуслове, если Хрущева что-то отвлекло. Они могли включать и совсем не предназначенные для печати слова, поскольку тот, кто записывал, не располагал правом покушаться ни на одно слово.

Вместе с тем содержание «задиктовок» должно было полностью войти в текст. Во-первых, в таком случае Хрущев становился узнаваемым оратором и текст принимался им с меньшими замечаниями. Во-вторых, оратор мог вспомнить, что он что-то кому-то поручал и его поручение не выполнено, а это грозило бурей.

Принимавшие участие в подготовке текстов для Хрущева выстраивались в некую пирамиду. В ее основании было множество людей из аппарата Совмина, из министерств, из печати, институтов.

Затем шли группы профессионалов из аппарата ЦК КПСС, прежде всего из идеологических и международных отделов. На верхнем уровне находился узкий круг приближенных, работавших в непосредственной близости от Хрущева.

В верхнюю обойму входили помощники Хрущева: Лебедев, Поляков, Трояновский, Шуйский. Здесь же были самые приближенные к Хрущеву руководители средств информации — Аджубей, Сатюков, Харламов.

Поскольку в окончательном виде выступления формировались на верхнем уровне, ниже могли позволить себе либо вкусовщину, либо формализм. Тому примером такой случай. Через первого заместителя министра Кузнецова в отдел печати МИДа летом 1964 года поступило очередное поручение подготовить на этот раз краткое выступление Хрущева на встрече с какой-то зарубежной группой.

Завотделом печати передал поручение двум своим сотрудникам — Пядышеву и мне. По каким-то обстоятельствам он не мог прочитать подготовленный нами вариант и велел прямо отнести его Кузнецову. Такое доверие повышало чувство ответственности. Но, с другой стороны, усиливало и обеспокоенность, что мы могли не все учесть и нам придется переделывать текст.

Почему-то отдавать текст Кузнецову пришлось одному мне. «Вас-Вас», как принято было уважительно называть по сокращенному имени-отчеству первого замминистра, сразу же пробежал глазами текст.

Слова «хорошо, в срок» были его первой реакцией. Но в голове у меня росла тревога, что сейчас он прочтет текст и разнесет его в пух и прах. Однако Вас-Вас лишь взглянул на первую страницу, убедился, что она оформлена по сложившейся форме, то есть наверху написано, кто, перед кем и когда выступает. Затем он сразу посмотрел на нумерацию последней страницы. Там стояла цифра 5, притом что по заданию надо было написать четыре страницы, но на последней — пятой — помещался всего один абзац. Этот излишек представлял собой некоторую авторскую хитрость: один абзац всегда легко сократить, вместе с тем такое неразрушительное вмешательство может создавать впечатление начальственной правки.

Но Вас-Вас не стал себя и этим утруждать. Увидев цифру 5, он вынес краткий вердикт: «Ну, за глаза!» Прикрепил четвертушку листа со своей запиской и велел секретарю срочно отправить текст в приемную Хрущева.

Такой формальный подход весьма дотошного и обычно внимательного к текстам Кузнецова удивил. Но ему было свое объяснение. Вас-Вас решил не тратить ни времени, ни сил на отработку текста, который неминуемо должен был пройти через мясорубку ближайшего окружения Хрущева, которое одно только и знало, что же он хотел сказать на данной встрече.