Чтение онлайн

Принципиальные выступления Хрущева, получавшие его одобрение, рассылались всем членам Президиума ЦК КПСС, но это было чисто формальным делом, так как о серьезных замечаниях никто не помышлял, опасаясь вызвать бурную реакцию взрывного нового вождя.

Бывали и такие курьезы, когда тот или иной подписанный Хрущевым документ формально рассылался всем членам Президиума и получал одобрение этого верховного органа ЦК КПСС, когда сама акция уже завершилась.

В этом плане примечательное прохождение документа мне удалось проследить в 1992 году в архиве Президента России, куда перешли материалы из архива ЦК КПСС. В связи с 30-летием Карибского кризиса журналом «Международная жизнь», где я стал работать, готовилась публикация переписки Хрущева и Кеннеди по поводу советских ракет, размещенных на Кубе.

Из Историко-дипломатического управления МИДа нам передали ксерокопию самого драматичного послания Хрущева, когда он предложил Кеннеди примирение. Сам по себе текст отражал остроту ситуации. Из двенадцати страниц восемь были напечатаны на машинке, а четыре последние написаны от руки. Исправления были сделаны в рукописной части прямо по ходу написания текста. Перепечатывать не оставалось времени. Прямо с письменного стола текст шел в шифровальный отдел, а оттуда в Вашингтон советскому послу для передачи его президенту Кеннеди.

Готовя материал к публикации, я решил сверить его с тем обязательным экземпляром, который должен храниться в партийном архиве.

Когда я попал в это хранилище, то порадовался порядку, в котором содержатся документы, хотя в стране установился уже новый режим. Вместе с тем был и раздосадован тем, что степень секретности ничуть не снизилась и доступ к документам открывался лишь с преодолением множества заслонов.

Каково же было мое удивление, когда на послании, отправленном из Москвы 4 ноября 1962 года, я увидел дату утверждения Президиумом ЦК КПСС 8 ноября. К тому времени советский посол не только получил послание Хрущева, но и прислал сообщение о том, как реагировал на него Кеннеди.

Если так обстояло дело с документами, от принятия которых зависели вопросы войны и мира, то что же говорить о выступлениях, касавшихся более простых обстоятельств? Тем не менее формальности соблюдались, и бывший архив ЦК КПСС, а ныне архив Президента России, хранит немало свидетельств на этот счет.

Вернемся к сопоставлению советской и американской систем подготовки выступлений политических деятелей. В США давно сложилась в качестве самостоятельного бизнеса профессия имиджмейкера. Эти делатели внешнего вида, а вместе с тем и создатели успехов того или иного политика имели свои конторы с дифференцированной командой специалистов. Одни занимались внешним видом, другие — манерами, походкой, тренировкой реакции на вопросы репортеров и прочими существенными слагаемыми облика публично действующего политика.

Ничего похожего на такую систему в СССР не было. Об отдельных проявлениях самодеятельности по части имиджа будет сказано дальше, когда речь пойдет более обстоятельно о подготовке выступлений Брежнева и политических деятелей из его окружения.

Да и профессионализм авторов текстов не был результатом какой-то сложившейся школы, а представлял собой выработанный эмпирическим путем набор приемов и штампов, которые подходили тому или иному оратору или применялись к нему в соответствии с его положением.

В Вашингтоне каждый президент приходил в Белый дом со своим спичрайтером. Каждый из этих специалистов был способен укрепить или создать определенный речевой образ политика.

Мне кажется, что постановщики политического театра в США заимствовали, а точнее сказать, могли опереться на опыт Голливуда. Именно в Америке кинематографисты впервые пошли на такое тонкое профилирование, как отделение авторов диалогов от сценаристов. Это действительно два разных вида творчества.

Соответственно этому и спичрайтеры в США — не составители концепций, а преимущественно специалисты по словесной упаковке политических концепций, выработанных другими людьми, более подготовленными к аналитической работе.

В Советском Союзе все делалось иначе. Как на «Мосфильме» авторы диалогов не выделялись из среды сценаристов, так и в среде авторов ораторских текстов те, кто вырабатывал концепцию, писали и речи. Более того, подчас именно по ходу написания речи или доклада только и вырабатывалась концепция.

Поскольку концепции у нас вырабатывались гораздо реже, чем вожди хотели произносить речи, то многие из выступлений не содержали никакой новизны. Авторы же текстов старались разукрасить их хлесткостью выражений, новизной образов, сравнений и цитат. В этом плане некоторые мастера достигали вершин виртуозности.

Мне довелось принимать участие в написании текстов для речей Хрущева на самом последнем этапе его деятельности на посту руководителя страны. Однажды меня подключили к очень активному в начале 60-х годов журналисту, политическому обозревателю «Известий» Николаю Полянову. Нам было поручено ни много ни мало написать целый раздел об отношениях Советского Союза со странами Запада для обширного доклада на сессии Верховного Совета СССР. Задание было срочным.

Нам предоставили комнату на восьмом этаже высотного здания на Смоленской площади. Мы сели голова к голове и составили примерный план раздела. Никаких подсобных материалов, тем более чьих-то разработок и концепций, у нас не было, так как их никто нам не давал. Предыдущих речей Хрущева тоже не было, чтобы они не сбивали на исхоженную дорогу. Полянов потребовал, чтобы нам выделили сразу двух стенографисток, которые могли бы поочередно записывать и тотчас же расшифровывать текст.

Как только девочки замерли с блокнотами в руках, Полянов, словно вдохновленный их присутствием, превратился в говорящую машину. Фразы лились быстро, отточенно, согласно плану, обозначая вход в тезис, его разработку и финал. Несколько тезисов формировали тему со своими ударными местами, перепадами темпов по ходу изложения. Голос Полянова то наполнялся высокой патетикой трибуна, то понижался и включал в себя ноты скорби, то вновь поднимался в утверждении неизбежного торжества нашего правого дела.

Иногда мой коллега обращался ко мне в поисках какого-нибудь слова или оборота. Но влиться в его поток творчества, в процесс создания будущего шедевра ораторского искусства не было никакой возможности.

Полянов был как бы наедине с Хрущевым, а может быть, и вместо него, лучше него, отстаивая принципы мирного сосуществования государств. Всплеск эмоций убеждал: мы будем так бороться за мир, что камня на камне на Земле не оставим!

Раскрасневшиеся от чувства сопричастности к творчеству речевого исполина стенографистки стремительно выбегали из комнаты, чтобы быстро расшифровать стенограмму и получить новый заряд туманящей голову энергии оратора.

Мое присутствие было абсолютно лишним, если не считать того, что я, возможно, играл роль многотысячной аудитории. Вместе с тем самодисциплина требовала от меня соучастия. Поскольку я был не в состоянии втиснуться в диктовку, то сосредоточился на исправлении расшифрованной стенограммы. И здесь меня охватило чувство страха. В расшифрованном виде слова Николая Полянова складывались в передачу один к одному всего, что мы слышали за последний год от того же Хрущева по телевизору.

Вычеркивать было нечего, потому что пришлось бы вычеркнуть весь текст. Это был набор банальностей, повторение пройденного.