Чтение онлайн

Такой текст можно исправлять только методом от обратного. То есть отталкиваясь от каждого пассажа, писать между строк другой вариант материала, который не будет иметь ничего общего с первоосновой. Но можно пойти и другим путем: оставить все как есть, устранив естественные накладки, повторы, вызванные тем, что при диктовке второй части забывается, какие слова уже использованы в первой. Заказчики ничего не говорили о необходимости новизны идей. Может быть, они их и не ждут. Зачем же ломать над ними голову?

Так мы и отдали этот текст. С минимальными поправками. Талант скорописи показался мне настораживающим. Он может выручить в условиях крайнего дефицита времени. Но и в этом случае он дает результат примерно такой же, как применение ножниц, клея и старых газет.

Опасность же состоит в том, что он не только предлагает вариант, который на поверку оказывается ложным, но даже заставляет идти по готовому тексту. Действует магнетизм уже проделанной работы.

С тех пор мне неоднократно приходилось работать с людьми, обладавшими талантом быстрого написания первого варианта речи на любую тему. К числу таких авторов относились и звезды речевой работы первой величины, например работавший на различных руководящих должностях в МИД СССР Л.И. Менделевич или заместитель заведующего Международным отделом ЦК КПСС В.В. Загладин.

Реакция сотрудничавших с ними коллег редко была адекватна их лихой самоуверенности. А время, которое требовалось на так называемую доработку, превосходило то, которое можно было бы потратить на взятие крепости без кавалерийской атаки.

Стоит сказать, что сторонники быстрой диктовки первого варианта при иной комбинации участников коллективной работы могли подчинять себя общим целям. Два специалиста по подготовке внешнеполитических речей, помощники генерального секретаря ЦК А.М. Александров-Агентов и А.И. Блатов, часто вспоминали, как им приходилось «на троих» с Л. И. Менделевичем писать проекты выступлений, на которые отводились буквально считанные часы.

— Мы сразу разбивали работу на три части, — говорил Блатов, — оговаривали, кто и чем заканчивает свой фрагмент, отдельно писали их, и когда сводили вместе, то не нужно было даже менять слова.

Каждый из троих при этом пользовался своими техническими средствами. Менделевич диктовал или печатал сам на машинке. Александров-Агентов диктовал стенографистке, а затем корежил свой же текст шариковой ручкой. А Блатов во все времена медленно выводил текст чернилами вечного пера золотого «паркера».

На перекрестке двух разных подходов мне пришлось оказаться через несколько месяцев после первого взаимодействия с Поляновым.

Незадолго до празднования 20-летия Победы над фашистской Германией, которое широко отмечалось в мае 1965 года, Замятин поручил мне включиться в группу по подготовке обращения руководящих органов власти СССР к правительствам и парламентам мира с призывом о сотрудничестве в укреплении безопасности, продвижении по пути разоружения. Обращение планировалось достаточно развернутым, на половину полосы газеты, то есть примерно на восемь-девять машинописных страниц.

Группа состояла всего из трех человек. Мне надлежало присоединиться к тому же Николаю Полянову из «Известий» и другому корифею журналистики — Юрию Жукову.

Мы стали составлять план, руководствуясь общими положениями, которые передал нам Замятин. Составили страницу тезисов, разбили на три части с одинаковым количеством страниц на каждого. Жукову досталось написать торжественное вступление, Полянову — констатирующую среднюю часть, мне — финал с конкретными предложениями, которые частично уже были провозглашены ранее. И здесь Полянов говорит:

— Зачем нам писать отдельно каждому свой кусок? Давайте вызовем стенографистку, сделаем диктовку, исправим вместе текст. Быстрее будет, чем писать отдельно, потом не будет состыковок, не придется над ними голову ломать.

У Юрия Александровича Жукова, как я помню, всегда было уставшее выражение глаз. Но после слов коллеги глаза его приобрели еще большую печать утомленности. Он понял, что придется не только писать что-то мало ему интересное, но еще, может быть, и спорить, а это совсем не вписывалось в его манеру общения.

— Нет, — вяло ответил Жуков, — я диктовать не люблю, да и не умею. Все пишу и переделываю от руки. Да и как диктовать в несколько голосов? Конечно, наши части будут разными, но как-нибудь состыкуем их.

Полянову пришлось смириться, ограничившись диктовкой своего раздела. Когда мы стали сводить все вместе, действительно различие стилей выпирало. Но поскольку раздел Жукова был первым и был он безукоризненно отточенным, естественно, мы стали встраиваться в его подход.

Полянов не мог взять на себя корректировку текста, поскольку медленное прописывание буковок никак не соответствовало его темпераменту. Жуков отказался выправлять весь текст по чисто этическим соображениям, чтобы не подтверждать известное предположение, будто он, Жуков, как «правдист», имеет перед другими какой-то приоритет. Обоих устраивало, чтобы исправление вносил нейтральный работник отдела печати.

Полянов счел подобающим сделать реверанс перед центральной партийной газетой, в которую незадолго до этого вернулся Жуков, оставив пост члена правительства, председателя комитета по культурным связям:

— Должен признаться вам, Юрий Александрович, что я каждое утро начинаю с чтения именно «Правды».

Жуков вымученно улыбнулся, ответил:

— Со своей стороны, не могу сказать, что начинаю день с «Известий». Я и «Правду» не всегда смотрю. Скоро будет уже лет двадцать, как получаю «Монд», с тех пор, как работал в Париже. И здесь она тоже приходит ко мне домой. Ее и читаю.

Слова главного партийного журналиста были совершенно неожиданны и для времени, и для среды. Они смутили бы кого угодно, но не Полянова.

— Этого я позволить себе не могу, — завершил он тему утренней газетной читки, — я читаю «Ди Вельт», но днем и на работе. Домой мне ее никто не принесет. А утром — «Правда». Это обязательно, как чашечка кофе.

Реверанс перед «Правдой» не мог иметь никаких последствий, хотя, возможно, эти слова был и даже искренними. Николай Полянов не вписался в формировавшийся к тому времени новый «речевой аппарат» партии. Жуков же, наоборот, стал чаще привлекаться к написанию речей Брежнева, особенно когда затрагивалась военная тема.

Пристрастие Хрущева к пословице, крылатой фразе или краткой цитате привело к тому, что в Институте марксизма-ленинизма, учреждениях Академии наук множество людей по заданиям сверху выискивали, собирали и сортировали все, что могло бы блеснуть алмазом мудрости в речи Первого секретаря ЦК КПСС.

Не исключено, что не без внутреннего стимулирования с этой стороны один из помощников Суслова стал крупным собирателем и составителем сборников афоризмов, внеся тем самым свой вклад в развитие отечественной словесности.