Чтение онлайн

Более того, очень скоро и в Москве агентурная сеть стала высвечивать всех, кого можно было уличить в нелояльном отношении к курсу ЦК КПСС в отношении Чехословакии. Говорить откровенно на чехословацкую тему стало небезопасно. Создавался общественный психоз, подогреваемый пропагандистской машиной, которая раскручивала версию о том, что чехословацкое руководство предало своих союзников по Варшавскому договору.

Круг людей, кто знал реальное положение вещей, был ничтожно мал. Но и в нем были люди того же настроя, которого придерживались мы с Блатовым. Подключившийся с июля к чехословацким делам Бовин написал записку, в которой без обиняков показывал отрицательные последствия того, что называлось «применением крайних мер».

Через Андропова и Катушева записка была передана Брежневу. Молчание было ответом. Лишь год спустя Брежнев обмолвился об этом предостережении как о наличии маловеров даже в его близком окружении.

В рамках выполнения поручения, даже с самого высокого этажа власти, всегда есть амплитуда действий. Можно ускорить или замедлить, ужесточить или смягчить действие. Более того, можно самый бурный поток пустить в песок. И не будет никакого наводнения.

Блатов прекрасно знал возможности вертикали власти, в том числе силу ее аппарата, но и пределы возможностей. Он приводил в качестве примера действия в 1953 году тогда еще генерала армии А.А. Гречко, командовавшего советскими войсками в Германии, когда в Берлине начались антисоветские демонстрации населения. Блатов тогда работал советником советского посольства в ГДР, и события разворачивались на его глазах.

После первых же митингов, когда угрюмая толпа отказывалась разойтись, когда число демонстрантов стало превосходить численность полиции и факт ввода в город войск не оказывал влияния на обстановку, Гречко получил из Москвы приказ применить оружие.

Как дисциплинированный военачальник, он должен был выполнить приказ, тем более что «берлинские волынки», как окрестила события московская печать, продолжались. Но как политик Гречко понимал, что применение оружия в его прямом огневом предназначении приведет к кровопролитию со всеми сопутствующими политическими и человеческими трагедиями.

Блатов говорил, что он по прошествии пятнадцати лет так и не мог понять, каким образом Гречко в такой степени трансформировал выполнение приказа, что в конечном счете он вылился не в команду «огонь!», а в грубые, но не столь губительные слова: «Прикладом, едри иху мать, прикладом!»

Как бы потом ни пытались возвести в более высокую степень драматизм берлинских событий, но кровопролития там не было. Хотя из Москвы был прямой и жесткий приказ на применение силы.

В этой связи мне вспоминается аналогичная история с противоположной концовкой. Когда в октябре 1956 года тоже генерал армии, но на этот раз уже мой знакомый, а не Блатова, М.И. Козаков, командовавший советскими войсками в Венгрии, получил из Москвы приказ применить оружие, он его никак не трансформировал. Итог — кровавая бойня, тысячи убитых, позор и покаяние через тридцать пять лет.

Берлинская коллизия 1953 года, мне кажется, для Блатова была предметным уроком гибкости политика от аппарата власти в выполнении топорного распоряжения сверху. Думаю, что и в нашей ситуации, в чехословацкой драме он искал такой же выход.

Но здесь вертикаль власти держалась под контролем человека, который сам очень хорошо знал, как могут на стыках властных структур преобразиться идущие сверху указания. Брежнев, принявший на себя полноту триумфа, как он считал, обеспеченного победой над чехословацкой контрреволюцией, а вместе с тем, как оказалось, и ответственности за преступление, дикому не передоверил управление вводом войск в Чехословакию.

Он встретил утро 20 августа на командном пункте, лично, но в присутствии Косыгина и Подгорного, принимал рапорты командовавшего вводом войск, а также представителей разведок и других служб.

Точно так же прекрасно освоивший секреты власти Президент России Б.Н. Ельцин взял на себя командование обстрелом Белого дома из танковых орудий, не передоверив этот жизненный для себя акт никому.

И уж если проводить параллели и перпендикуляры, то стоит упомянуть и злосчастных организаторов ГКЧП, которые, в противоположность и Ельцину, и Брежневу, переложили решение провозглашенных задач на кого-то другого. В результате пренебрежения законами пользования властью получили то, что они получили. Точно так же оказался не владеющим вертикалью власти и ее аппаратом М.С. Горбачев со своими печальными итогами.

Когда случилось непоправимое и советские войска 20 августа 1968 года вошли в Чехословакию, главное наше с Блатовым внимание было сосредоточено на том, чтобы минимизировать ущерб советской политике, как можно быстрее свернуть операцию, ввести отношения в нормальное русло, содействовать тому, чтобы жизнь Чехословакии проходила без вмешательства Москвы. Конечно, это была идеалистическая задача-максимум. Но удавалось что-то сделать и за счет наших аппаратных средств. Два эпизода на этот счет есть смысл привести.

Советское вмешательство в дела Чехословакии было терзающим. Но терзалось не только политическое тело этой страны, на которую сыпались бесконечные упреки и требования Москвы. Терзалась и сама властная структура СССР, ревниво следившая за всеми делами в ЧССР. Ее терзания определялись желанием все сделать по-своему и невозможностью проникнуть в каждую пору чехословацкого общества.

Отстранение от власти Дубчека под жестким советским напором и приход к руководству Гусака в марте 1969 года меняли расстановку сил в Чехословакии. Создавалась новая психологическая ситуация, которую требовалось срочно закрепить, чтобы постепенно ответственность за дела в стране легла на самих чехов и словаков.

Нужно было поставить точку советскому вмешательству. Но как это сделать, когда сложились не только инерция политики, но и механизм влияния с сотнями ориентированных на надзирательские функции высокопоставленных людей?

Финишную черту, по нашему с Блатовым разумению, должен был подвести крупный политический документ, который был сразу наречен нами декларацией. У меня сохранилось тринадцать вариантов этого документа, который от нескольких страниц, представленных первоначально МИДу, разросся до торжественного гимна объемом более сорока страниц.

Для согласования проекта я почему-то ездил в Киев, где встречался на конспиративной квартире с заведующим международным отделом ЦК КПЧ Павелом Ауэрспергом. Все было согласовано.

Но за несколько дней до подписания на заседании политбюро ЦК КПСС этот проект отклонили. Сказали, что еще рано демонстрировать согласие. Из проекта декларации нами было сделано укороченное заявление, которое было принято при первом визите Гусака в СССР. Оставшаяся часть была использована чехословацкими коллегами для своего документа «Уроки событий 1968 года».

Однако в сохраненную нами часть заявления удалось ввести первые подходы к тому, чтобы провозгласить новый характер отношений.

Каким должен быть этот характер? Затрудняюсь теперь уже сказать, кто первым сказал «а», но такая категория была найдена на кончике пера в кабинете Блатова. Это было простое и понятное слово — доверие. Доверие к Гусаку, к компартии, к стране. Доверие Брежнева, ЦК КПСС, Советского Союза.

Из документа в документ, как для печати, так и для закрытой информации советского руководства, пошло циркулировать это понятие. Оно обрастало эпитетами, перебрасывалось в зарубежную прессу и оттуда возвращалось по системе обратной связи уже с авторитетом международного признания. Напоследок оно ложится в текст выступления Брежнева, в положения советско-чехословацкого коммюнике, становится фактором политики, рубежом, после которого надо не вмешиваться, а доверять.