Чтение онлайн

Другой эпизод. Он относится к чуть более раннему времени, чем приведенный выше. В чехословацком руководстве после отстранения Дубчека идет наступление крайних левых сил против центристов, которые в реальности только и могли стабилизировать ситуацию. Подкоп ведется против президента Свободы, на место которого лидер «леваков» Биляк готовит своего сподвижника, и ясно, что в таком случае разгорится новая чистка.

Мы сидим с Блатовым, колдуем над каким-то письмом, думаем, как бы поддержать тех, кто придерживается умеренных позиций в КПЧ. Входит Фоминов, заместитель заведующего сектором Чехословакии. «Позвонил, — говорит, — помощник генсека Александров, спросил, кого можно было бы предложить из Чехословакии кандидатом в лауреаты Ленинской премии мира. У нас есть такая кандидатура — академик Кожешник. У вас нет возражений на этот счет?»

У меня в сознании сразу две ситуации соединились в одну. Говорю Блатову: «Может быть, сейчас лучше не ученого, а политика поддержать, например, сделать лауреатом Ленинской премии генерала Свободу, самая достойная кандидатура!»

Блатов сразу же звонит Александрову-Агентову, в секретариат Брежнева, тот сопротивляется. Блатов добавляет несколько аргументов, и все — кандидатура идет наверх, а через несколько дней президент Свобода провозглашается лауреатом Ленинской премии, поддержка Москвы продекларирована, и никто из левых экстремистов уже не решится устраивать против него подкоп.

Манера работы над текстом у Блатова была крайне занудной, он словно взвешивал на электронных весах каждое слово, заменял его другим, переставлял местами. Это была полная противоположность арбатовскому письму. Арбатов шел от идеи к слову, сначала формировалась новая мысль, облекалась в первые попавшие слова, а потом, может быть, шла шлифовка текста, а могло и не быть таковой.

Блатов же, если позволить себе говорить дурным стилем, ковырял текст. Шевелил, шевелил его. И из этого переворачивания словесных пластов вдруг вырастало что-то совершенно оригинальное.

Возможно, такая манера проистекала от того, что на исхоженном поле международных отношений вообще очень трудно найти новый поворот, новую ступень в развитии курса, новые слагаемые сотрудничества и т. д.

Полетать работы Блатова над текстом требовалась и подготовительная стадия. Он не любил, да и не мог писать что называется с чистого листа. Нужно было, чтобы на столе лежал хотя бы абсолютно дурной, но кем-то подготовленный вариант. Тогда мысль начинала работать от обратного, отвергая то, что написано, создавать совершенно новое. Но если тот же Арбатов, а еще более, допустим, Бурлацкий или Шахназаров отвергали в принципе предложенный вариант, то Блатов на каждом шагу отвергал конкретную мысль, конкретное слово, трансформируя в конечном итоге весь текст.

Пожалуй, никто не достигал такого совершенства дозированного точного употребления слова, как А.И. Блатов. Ни у кого на столе или рядом не находился такой запас словарей, чтобы найти нужное по калибру и убойной силе существительное или сказуемое.

Не раз возникали ситуации, когда он брал уже готовый текст, всматривался в какое-то слово, шевелил беззвучно губами, будто пробовал это слово на вкус, потом говорил: «Что-то мы здесь не совсем складно сделали, давайте поищем, чем заменить». Брал с полки вращающейся этажерки, которая и существовала-то, наверное, в единственном экземпляре в его кабинете, словарь синонимов, словарь иностранных слов или словарь немецкого языка. Находил другое слово. Потом искал синоним этого другого слова. И вдруг на полотне текста рождалась совсем иная картина, с большей игрой красок, полутонов.

Причем такую работу он мог проводить бесконечно. Ее прерывали чаще всего только внешние обстоятельства. Однажды мы дорабатывали текст традиционного ежегодного приветствия, которое направлялось от имени ЦК КПСС, Совета министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР в адрес руководящих органов Чехословакии по поводу их национального праздника.

Перед нами была поставлена задача — представить текст секретарю ЦК К.Ф. Катушеву, допустим, к 12 часам дня. Но в 12 часов Катушева вызвал к себе Брежнев, таким образом, оставалось какое-то время, причем неизвестной продолжительности.

Что было бы естественным в таком положении для каждого человека? Отложить текст, заняться чем-нибудь другим, хотя бы по телефону позвонить домой. Но такой образ действий не отвечал характеру Блатова, творца, не знавшего покоя. «Ну, что? — говорил он. — У нас еще какое-то время появилось, давайте попытаемся еще поточить немного текст, тем более, мне там не все нравилось».

Со вздохом я смирялся со своей участью прикованного к галере весельника. Доставал свой экземпляр текста, и мы шли от слова к слову, выкорчевывая одни и вживляя другие, будто и не сами сочиняли то, что готовы были уже отстаивать перед начальством.

Так мы сделали еще один вариант. Но Катушев от Брежнева все не возвращался. Пока перепечатывали текст, мы наскоро перекусили. И вновь Блатов обрадовался, что еще выкроилось время для наращивания качества советского приветствия чехословацкому народу.

Блатов опровергал расхожее мнение, будто лучшее — враг хорошего. В результате когда к вечеру появился Катушев и сказал по телефону, что ждет проект послания, Блатов направил ему уже четвертый вариант. И он не был последним — мы сидели уже над пятым. «Жаль, — сказал Анатолий Иванович, — опять не успели дописать, а у нас ведь уже стало что-то получаться».

Жесткая требовательность к тексту, а отсюда и наша постоянная война с самими собой чуть не привела однажды к осложнению международных отношений в масштабах Варшавского договора. Это было в самом начале моего взаимодействия с Блатовым.

Мы вдвоем оказались в качестве советских экспертов на совещании руководителей правящих партий по чехословацкому вопросу в Варшаве в июне 1968 года. С подготовленным в ЦК КПСС вариантом коллективного письма в адрес Дубчека руководителей братских партий познакомили прямо на первой встрече в Варшаве.

Тут же, для экономии времени, эти руководители, то есть Гомулка, Ульбрихт, Кадар, Живков, высказали множество замечаний, потому что кого-то не устраивал текст своей жесткостью, а кого-то мягкостью. Эти замечания стали сразу же вводить в текст. От этого он расширился и потребовал хотя бы элементарного приглаживания.

Сразу же заново проходить текст никто не захотел. Поэтому по предложению Гомулки решили, что делегация КПСС приведет текст в порядок, перепечатает, а утром на другой день раздаст делегациям, те прочтут, и если все в порядке, сразу же подпишут его.

Глава делегации КПСС Брежнев передал проекте поправками секретарю ЦК КПСС Катушеву, тот заведующему отделом ЦК по соцстранам Русакову, а последний отдал его нам с Блатовым, поручив, чтобы все было сделано как надо и чтобы точка зрения КПСС не потерялась в чужих поправках.

Мы поднялись к Анатолию Ивановичу в номер гостиницы на Парк-аллее и сразу кинулись в ремонтные работы. Когда ввели все поправки в текст, ясно стало, что требуется теперь каждое слово друг с другом согласовать. Согласовали, перепечатали, благо машинистки приехали с нами из Москвы.