Чтение онлайн

Примечателен такой эпизод. Осенью 1971 года Брежнев совершил трудный, долго подготавливавшийся визит в Югославию. Попутно по дороге в Белград был сделан заезд в Венгрию, а на обратном пути — остановка в Софии.

Главным звеном в этой цепи были переговоры с Тито. К их подготовке были привлечены Блатов, в то время заместитель заведующего отделом социалистических стран, и я — консультант того же отдела.

Венгерский этап был чисто парадным, он не требовал большой проработки, а болгарский — чуть более насыщенным, но им занимались другие наши коллеги.

Нам с Блатовым казалось, что после переговоров в Белграде мы останемся среди сопровождающих почти в роли туристов. Действительно, не будем же мы вмешиваться в дела других?

Но только мы разместились в правительственной резиденции в Софии, как в мой номер позвонил А.М. Александров: «Зайдите, пожалуйста, ко мне». Зашел. «Вы читали речь, которую Леонид Ильич будет произносить при вручении ордена Живкову?» — сразу же спросил помощник генерального секретаря. Отвечаю, что видел текст, который готовили другие товарищи. «Если видели, почему же не исправили? — последовал уже не вопрос, а упрек. — Вам что, нужно специальное поручение, чтобы довести текст до того уровня, чтобы он подходил генеральному секретарю?»

Мои попытки прикрыться тем, что эта работа поручена другим и неудобно вторгаться в чужие дела, успеха не имели. Собеседник был категоричен: «Найдите Блатова, возьмите эту речь и еще одну — тост, сделайте как надо. Времени у вас — три часа».

Нашел Блатова. Мы с ним повздыхали над несбывшимися планами по-своему распорядиться временем, провели ремонт текстов без большой уверенности в том, что делаем лучше, но, по крайней мере, по своему пониманию. Отдали Александрову. И сразу же получили взбучку за то, что не исправили вовремя текст заключительного коммюнике.

Думаю, что больших оплошностей во всех этих бумагах нашими коллегами допущено не было. Они тоже специалисты и ответственные люди. Мы могли позволить себе отстраниться от них, уповая на кого-то, что же касается А. М. Александрова, то он себе этого позволить не мог. Поскольку отчетливо понимал, что за ним дальше никого нет и он должен быть уверен в безукоризненности всей подготовки.

Конечно, он мог обойтись и без нашего участия в исправлении текстов. Мне не раз хотелось огрызнуться в таких случаях: «Если надо переделать, вот возьмитесь сами, время еще есть!» Но что-то удерживало от такой бестактности. И это было не данью старшинству, а пониманием какой-то рабочей необходимости, которую я не сразу осознал.

Много позже первых контактов со своим однофамильцем, когда и самому было нужно переделывать тексты выступлений и полностью отвечать за них, мне стало ясно, что без постоянной подпитки за счет притока новых соображений, да и просто слов со стороны других людей не обойтись.

Складно пишущий человек всегда в состоянии сочинить по сложившейся схеме любой текст. Но если делать это изо дня в день, вырабатывается страшно стойкий трафарет. Слова, как патроны в натренированной руке, быстро заскакивают в обойму речи. Скорость обеспечивается, но качество — теряется.

Мне неоднократно доводилось видеть первоначальные варианты текстов речей, написанные А.М. Александровым. Знаю, что делал он их с той скоростью, с какой мог диктовать или печатать на машинке. Текст сразу же выходил безукоризненно грамотным, гладким. И к сожалению, малосодержательным, насыщенным внешними приемами пропагандистской зажигательности.

А.М. Александров знал эту опасность выхолащивания речи. Поэтому должен был преодолевать внутреннее сопротивление временных подручных вроде меня, чтобы исключить стопроцентную шаблонизацию текстов.

Хотя давая поручения, как, например, Блатову и мне по исправлению проекта речи при вручении орденов болгарским руководителям, мой однофамилец не перекладывал на нас свои обязанности. Потому что после нас он непременно сам еще раз редактировал текст. Но этот вариант уже впитывал какие-то дополнительные наши подходы.

Конечно, в представлении большинства читателей газет и зрителей телевизионных передач все выступления казались сделанными чуть ли не под копирку. Это большинство удивилось бы, если бы узнало, сколько копий подчас ломалось, прежде чем Брежнев прошамкает какую-то очередную невнятицу. Наверное, и сам «пламенный оратор» едва ли смог бы отличить позавчерашнюю речь от завтрашней. Но для такого профессионала, каким был А.М. Александров, пропустить что-то, что вызывало у него самого хотя бы какое-то сомнение, представлялось немыслимым.

К тому же всегда существует, пусть и ничтожно маленькая, группа людей, представителей редкой профессии составителей чужих речей, которые быстро отследят промах, допущенный на высоком уровне. Тогда… Тогда одной колкости достаточно, чтобы провалиться сквозь землю. Потому что самый строгий обвинитель — не начальник, а ты сам, если твои всевидящие коллеги обнаружили промашку, когда ее уже невозможно исправить.

В представлении А.М. Александрова как помощника Генерального секретаря ЦК КПСС не было мелочей в работе. Любая деталь, фраза, поза, если речь шла о руководителе партии, не могла быть проигнорирована вниманием. Планы визитов, посещений, система рассадки участников встреч, последовательность выступлений просматривались им со скрупулезной тщательностью.

И это было правомерно. По уровню общей подготовки, светскости, не говоря уже о понимании политических проблем, он был во многом выше всего окружения Брежнева и, разумеется, его самого. От этого — возрастание внутренней требовательности, убежденность в том, что не замеченная им недоделка может так и остаться до тех пор, пока об нее не споткнется оратор.

В то же время А.М. Александров никогда не пытался заслонить собою Брежнева. Он мог процитировать написанные им же самим слова, зачитанные Брежневым, но только для того, чтобы прояснить его позицию, а не весомость своих слов. При этом никогда бы не позволил себе сказать, что он сам автор начальственной речи.

В этом, как ни странно, было полное расхождение с системой самооценки Брежнева, который как раз не делал различия между собой и стоящей над ним величиной, будь то аппарат партии, сама партия или вся страна.

Помню, как Брежнев на заседании делегаций стран Варшавского договора в Софии, весной 1968 года, в узком кругу членов советской делегации чихвостил Чаушес-ку, соединяя его слова с позицией Румынии. И противопоставлял этому свое «я», которое ассоциировалось с понятиями «КПСС» и «Советский Союз». «Какого хрена он мне сует свою позицию, когда вся его Румыния у меня в кармане поместится», — примерно такими тирадами комментировал Брежнев только что прошедшую встречу с глазу на глаз со своим румынским партнером.

Не соединяя себя с Брежневым, А.М. Александров не прочь был подчас показать свою причастность к большой политике. Так, при характеристике своей работы над кандидатской диссертацией он не нашел ничего лучшего, как сказать членам Ученого совета: «Описывать политику всегда скучнее, чем ее делать».

Естественно, эти слова полетели от одного к другому с ядовитым пояснением: Андрей Михайлович с присущей ему скромностью сказал (и далее приведенная выше цитата с большим или меньшим расширением текста).