Чтение онлайн

Потом Шишлин мне рассказывал, как он вместе с другими коллегами охлаждал гнев помощника генерального секретаря, оскорбившегося, можно сказать, за непочтение к «Величеству». Хотя в данном случае отмечались лишь недостатки работы спичрайтеров «Величества».

Методы общения А.М. Александрова с сотрудниками аппарата иногда представлялись прямо-таки коварными, хотя оправдывались они в его представлении высокими целями — желанием обеспечить качественное выполнение работы для Генерального секретаря ЦК КПСС.

Помню, как на заре работы в ЦК КПСС мне поручили подготовить проект выступления Брежнева на митинге советско-монгольской дружбы в Улан-Баторе. При этом Арбатов, мой тогдашний начальник, подчеркнул, чтобы я никому за пределами отдела не показывал проект, пока его не посмотрит он и не одобрит Андропов.

Проект у меня был готов, хотя собственного удовлетворения он не вызывал. Арбатову же никак не хватало времени заняться им. Следовательно, его и в глаза не видел Андропов. Время визита в Монголию между тем приближалось.

Вдруг мне звонит Александров, неизвестно откуда проведавший, что проект у меня. Просит показать текст чисто в рабочем порядке, чтобы можно было совместно подумать, чем насытить речь. Мои ссылки на необходимость показать Арбатову и Андропову отводит тем, что разговор вообще останется между нами, к тому же он мог бы договориться с тем и другим, если бы они были на месте.

Я поддался этому фальшивому заверению, передал текст. И моментально вызвал на свою голову гром и молнии.

Текст помощнику генерального секретаря не понравился. Он сразу же, без минуты промедления, позвонил Андропову с выражением возмущения по поводу неготовности проекта выступления. При этом начал с верхней ноты, заявив, что вообще сейчас пойдет к Брежневу и предложит отложить визит в Монголию из-за отсутствия на должном уровне подготовленного текста выступления.

Зная истерические особенности характера звонившего, Андропов понимал, что тот действительно может побежать накручивать Брежнева и тогда не помогут никакие заверения, что все будет сделано к сроку. Еле-еле он отговорил Александрова от раздувания дела, заверив, что через два дня текст будет готов.

Тут же была создана сборная команда с включением в нее нескольких мастеров экстракласса, в том числе был даже ушедший уже из аппарата ЦК КПСС Бурлацкий.

Текст был быстро слеплен, пройден Андроповым и в официальном порядке представлен Брежневу. Но для всех, кого он задел, и для меня в первую голову, стал предметным уроком необходимости с крайней осторожностью воспринимать какие-либо заверения моего однофамильца.

Столь некорректное отношение к доверительным рабочим отношениям делало необходимым проявлять повышенную осторожность при обсуждении с А.М. Александровым или в его присутствии политических вопросов. А без этого невозможно обойтись при отработке документов, в которых и должна формулироваться политическая линия.

На моем участке работы наибольшие противоречия у меня с однофамильцем возникли при оценке ситуации в Чехословакии и отношений с Дубчеком летом 1968 года. Тогда советское руководство склонялось то к жесткой позиции и подготовке к вводу войск в Чехословакию, то к продолжению переговоров.

Когда Брежнев и другие члены Политбюро ЦК КПСС поехали в конце июля 1968 года на полустанок Блок-Пост для участия в советско-чехословацких переговорах в Чиерне-над-Тиссой, руководители КПСС были полны намерений в 24 часа двинуть танки через границу. Для этого туда были стянуты войска.

По ходу переговоров воинственный заряд стал пропадать, и вскоре в условиях недостаточности собственных аргументов Брежнев стал терять воинственность.

Там же, на полустанке Блок-Пост, в салон-вагоне для коллективной работы над документами, а также в купе, в которых мы жили и работали, в вагоне-ресторане, где вместе столовались, у нас шло постоянное перетягивание каната дискуссий, при котором мой однофамилец тянул в сторону силового решения, а я клонил к спокойствию и переговорам.

Помню, как в очередной раз взорвался мой однофамилец по ходу одного из обсуждений вариантов заключительного коммюнике. «Это — тот случай, когда ваши пилюли и микстуры политических переговоров ни к чему не приведут, — срываясь на крик, говорил А.М. Александров, — здесь нужны хирургические методы решительных действий».

Казалось бы, что такой призыв мог исходить от исполинского роста громилы с короткой шеей и квадратным подбородком. Но с призывом к военным мерам выступал худенький, даже тщедушного сложения интеллигент в очках.

Противоположность речи и облика была разительной. И мне казалось, что только полностью ассоциируясь со своим шефом, проникнувшись его духом огромной воинственности, мой однофамилец мог искренне верить в то, что он говорит.

«Ну вот, опять склонились к вашей гнилой позиции», — словно сетовал помощник генерального секретаря, когда после Чиерны советские руководители отложили план немедленного ввода войск в Чехословакию и решили собраться на более широкое совещание в Братиславе, чтобы еще раз предоставить Дубчеку возможность самому выводить ситуацию из кризиса.

И как лихорадочно блестели глаза из-за толстых стекол очков А.М. Александрова, когда близкая его настроениям точка зрения восторжествовала и Политбюро ЦК КПСС решило ввести войска в августе 1968 года в Чехословакию. «Увидите, — говорил он, повторяя слова Брежнева или свои собственные, ранее сказанные ему, — через пять лет все забудут о Чехословакии, как забыли столь же быстро о Венгрии. А страна будет для нас спасена».

Понятно, что разговоры, в которых столь обнаженно была выражена точка зрения «ястреба», с противоположной стороны можно было вести только переминаясь «на мягких лапах», с использованием более обтекаемых фраз, чтобы в любой момент можно былр прикрыться щитом недостаточной понятости, избежать опасных в ту пору упреков в ревизионизме. Вместе с тем в закамуфлированном разговоре расчет был на то, что изощренный в придворном политиканстве ум моего однофамильца быстро справится с «текстом между строк». Его воинственные тирады, собственно говоря, о таком понимании и свидетельствовали.

Если политическая ассоциированность Александрова с Брежневым вызывала подчас недоумение, то организационное срастание помощника генерального секретаря с интересами его высокопоставленного шефа было достойно уважения.

А.М. Александров как бы проигрывал в себе всю роль, которую должен был сыграть Брежнев в том или ином мероприятии. И поскольку помощник был более квалифицирован в системе международного общения, чем генеральный секретарь, то он явственно понимал свое положение конечной инстанции. После него уже никто ни исправить, ни дополнить ничего не мог.

Отсюда — высочайшая требовательность к себе и окружающим, когда дело касалось выполнения функций генерального секретаря. Это понимание собственной роли последней инстанции — чрезвычайно ценное и вместе с тем крайне необходимое качество для той работы, которую в советские времена выполняли люди, называвшиеся помощниками того или иного высокопоставленного политического деятеля.

Можно было видеть, что и Брежнев исходил из того, что тот участок его работы, которым занимался Александров, прикрыт с абсолютной надежностью.