Чтение онлайн

Однажды в разговоре я сказал, что хорошо бы Егор проявил хотя бы в речах понимание тех тяжестей, которые обрушились на народ, чтобы не было похоже на подобие сталинского подхода: лес рубят — щепки летят. Людям нужно хотя бы сострадание к ним.

Тимур ответил, что это невозможно. Он обращал внимание сына на то, что стоит показать себя ближе к людям и их невзгодам. Егор ответил, что это было бы для него неестественно, он не может искусственно подлаживаться под переживания, терпеть не может демагогии и кривления душой.

На какое-то время у нас с Тимуром прервались отношения. Выслушивать какую-то критику в адрес политики реформ он был не в состоянии. А разговаривать в начале 90-х годов, абстрагируясь от тягости всеобщего бытия в России, было невозможно.

Конечно, Егор не хотел ни разрушать экономику, ни разорять людей, он даже обещал снижение курса доллара к рублю. Скорее всего, и от всей экономики и социальной политики социализма он не предполагал отказываться. Просто упрощенно подойдя к развязыванию разрушительных процессов, он не сумел удержать ситуацию под контролем. Думаю, что таких капиталов, которыми обзавелись оказавшиеся рядом с ним ловкачи, он не нажил. Скорее всего, он начал дело, к которому не был готов, оказался в кругу людей, которые вертели им по своему усмотрению. Ему бы надо было, как он сначала и полагал, уйти через пол года с капитанского мостика. Но он и этого не сумел сделать. В результате его политика была обречена на негативное восприятие большинством населения.

Как-то году в 95-м, когда я работал в журнале «Международная жизнь», позвонил Тимуру и предложил выступить в том издании на любую тему. Тимур к тому времени нигде не работал и, как большинство профессионально пишущих людей, должно быть, вынашивал какие-нибудь литературные или публицистические сюжеты. Чтобы мое предложение не было абстрактным, я назвал несколько тем, касавшихся прошлой журналистской практики Тимура: Куба и ее соседи, Югославия и Балканы, офицерская жизнь и воинская честь, Афганистан. Тимур откликнулся первоначально живо, обещал подумать и перезвонить. Через какое-то время сказал, что он отстал от современных взглядов на прошлые сюжеты, а за что-то новое браться не хочет. Условились, что вернемся к поискам стыковки интересов позже.

В 1999 году, когда я стал работать в менее политизированном и более светском журнале «VIР-Premier», редакция решила опубликовать серию материалов о разного рода увлечениях: об экстремальном спорте, о путешествиях, о собирании коллекций. В этом же ряду я предложил Тимуру написать эссе о том, что такое трубка для заядлого курильщика и любителя хорошего табака. Тимур мог бы это написать очень красиво, с детальным показом атрибутики курильщика трубки и вскрытия таинств удовольствия, получаемого от хорошей трубки.

Тимур зажегся идеей. Мы стали говорить о возможных иллюстрациях, о сроках работы. Условились созвониться еще раз. Не дождавшись ответа, я позвонил ему вновь. Услышал неожиданные соображения. «Знаешь, — сказал Тимур, — почему-то так получается, что все, что бы и где бы я ни сказал, оборачивается какими-то ловкачами от журналистики против Егора. Уверен, что даже рассказ о курении трубки вывернут так, будто я воспеваю сталинизм, ведь все знают, что Сталин курил трубку, и это же припишут Егору. Мы с Ридой обсудили все и решили нигде не выступать, чтобы не дать никакого повода использовать наши слова во вред Егору».

Подход Тимура, да еще подкрепляемый ссылкой на Риду, был ясен, понятен и не предполагал переубеждения. Так, мне кажется, вторично, но уже в иной взаимосвязи отца и сына, проявилось чувство самоотречения человека, накрытого тенью авторитета самого дорого лица.

Когда через несколько лет хоронили Тимура Аркадьевича Гайдара, в траурном зале Центральной клинической больницы собралось много народа. Друзья, писатели, журналисты воздавали дань уважения таланту, душевному благородству и другим добрым качествам Тимура. Официальные лица, а их было немало, выражали преимущественно сочувствие его сыну, стремясь при этом к тому, чтобы Егор Тимурович запомнил их к нему расположение.

Людская слава, память и известность изменчивы. Мне бы хотелось, чтобы из поколения в поколение жили добрые притчи Аркадия Гайдара, чтобы продлилась жизнь согретых теплом сердца репортажей и книг Тимура Гайдара и чтобы поскорее сошла с России тень разрушительных реформ, связанных с именем Егора Гайдара.

Позвонил мне как-то в 1996 году работавший в ИТАР-ТАСС, а в прошлом мой коллега по ЦК КПСС Л.А. Они-ков и предложил написать рецензию на книгу А.М. Александрова-Are нтова, бывшего помощника Генерального секретаря ЦК КПСС. Леон Аршакович обосновывал свое предложение тем, что автор, к тому времени уже покойный, был мне хорошо знаком, поэтому личные впечатления как нельзя лучше подходили бы к оценке глубокого содержания книги.

Но именно в силу знания личности автора я и не смог принять предложение. Мягко выражаясь, критическое восприятие своего почти однофамильца исключало возможность спокойного, рассудительного размышления о достоинствах книги. Перед глазами стоял бы конкретный образ желчного, суетного царедворца, и он загораживал бы в моем сознании черты увлеченного политика и цепкого полемиста, который должен был бы предстать перед читателем при прочтении рецензии на книгу.

И сейчас, в этих записках, мне доставляет немало труда держать себя в рамках доброжелательности к человеку, с которым меня объединяло долголетнее сотрудничество и столь же протяженное пикирование, острые столкновения от малого до большого, от толкования слов до оценки политики, от стиля речи до признания правомерным или нет ввода союзных войск в Чехословакию.

Но и не писать о нем я не могу, потому что честно задумываясь над тем, кто в наибольшей степени служил для меня как положительным, так и отрицательным примером в работе спичрайтера и помощника секретаря ЦК, должен признать, что таким был именно Андрей Михайлович Александров-Агентов. Для краткости позволю себе называть его просто своей же фамилией — Александров.

Когда я работал консультантом ЦК и был занят только подготовкой текстов и разработкой позиций, А.М. Александров виден был в одних качествах как заказчик проектов выступлений своего работодателя, требовательный выразитель его интересов и сам выступающий ярким автором текстов.

Когда же на меня легли обязанности помощника высокопоставленных советских деятелей, а ими были последовательно председатель Совета министров РСФСР и три секретаря ЦК, они же кандидаты в члены и члены политбюро, то тут Александров оказался перед моим внутренним взором в качестве более опытного человека на сходной должности, только рангом выше, поскольку его начальник был начальником моих начальников.

Если у нас в стране не было и нет никакой системы подготовки спичрайтеров, то тем более не могло быть и речи о системе подготовки помощников высокопоставленных руководителей. Каждый действовал по прецедентам, на свой страх и риск. Чужой опыт приобретал ценность, тем более, если его можно было вычленить из общей аппаратной работы, если он был виден в обыденном, будничном взаимодействии.

Как спичрайтер А.М. Александров выступал в двух ипостасях. С одной стороны, он сам мог написать текст в любом жанре — от дипломатической ноты до доклада на съезде партии. С другой стороны, он выступал как заказчик, умевший поставить задачу перед привлекаемыми специалистами и квалифицированно определить качество чужой работы.

Первые контакты с А.М. Александровым были для меня во многом необычными. Значительно старше меня по возрасту и положению, он в разговоре никак не проявлял субординационной разницы, когда речь касалась существа дела, по которому я командировался к нему из МИДа, то есть написания проекта выступления Брежнева или вопросов общего плана.