Чтение онлайн

Совсем необычным было выражение признательности с его стороны после завершения нескольких сеансов нашего сотрудничества. Причем первый раз он, не застав меня на работе, позвонил домой и передал ничего не знавшей моей жене, что благодарит за участие в подготовке материала для Л.И. Брежнева. Когда дома мне почти с трепетом сказали об этом звонке, я был признателен Андрею Михайловичу за столь щедрый вклад в упрочение моего домашнего статуса. Да и вообще, слова признательности за работу для меня были совершенно непривычны, поскольку в МИДе почти все, что было написано, уходило куда-то бесследно и делалось как само собой разумеющееся.

По образованию, длительному опыту работы в МИДе А.М. Александров был сложившийся международник.

Начав дипломатическую карьеру еще в 1942 году в работе по германскому и скандинавскому направлениям, он затем окунулся с головой в общую проблематику отношений между Востоком и Западом, включая разоружение и гонку вооружений.

Его первым непосредственным начальником была деятельница ленинской генерации, посол СССР в Швеции А.М. Коллонтай, а закончил он карьеру дипломата или, вернее сказать, карьеру чиновника МИДа в должности помощника министра иностранных дел А.А. Громыко. Причем если к первой сохранил теплые чувства уважения младшего к старшему, то ко второму — неприязнь уязвленного самолюбия от чиновничьего бездушия и капризного помыкательства.

Длительная загранработа, прочная учеба и требовательность к себе, живой интерес ко всему окружающему позволили накопить глубокие знания, в том числе владение пятью европейскими языками, и широкую эрудицию. Все это сочеталось с умением быстро и стройно создать на чистом листе законченный текст.

Как ни покажется странным, судьба А.М. Александрова, хоть и родившегося после Октябрьской революции, в 1918 году, впитала в себя какие-то черты участи крепостного раба, полностью зависящего от воли хозяина. Лет пять он работал помощником Громыко не потому, что хотел этого, а потому, что министр не хотел его никуда отпускать, загружая полностью работой на себя.

Когда Брежнев в 1960 году стал Председателем Президиума Верховного Совета СССР, он попросил Громыко выделить ему в помощники кого-нибудь из дипломатов высшей квалификации. Громыко оценил важность выдвижения к Брежневу знакомой фигуры и предложил ему своего помощника Александрова. Так, можно сказать, была заключена купчая на передачу крепостной души от одного феодала другому, и 1961 года Александров стал работать при Брежневе.

Вместе с Брежневым еще за год до отставки Хрущева перешел в ЦК КПСС и Александров, оказавшись таким образом партийным функционером.

Став Первым, а затем и Генеральным секретарем ЦК КПСС, Брежнев сохранил Александрова в качестве своего помощника, высоко ценил его, введя в число депутатов Верховного Совета СССР и в состав ЦК КПСС, наградив множеством орденов, включая два или три ордена Ленина.

Но и помудровал немало начальник над подчиненным, называя его в лучшем случае просто Андреем, а то и Андрюхой. Были со стороны генсека и вторжения в личную жизнь его помощника. И швыряние не только проектами речей, но и более тяжелыми предметами. Словом — все, что положено творить с дворней на крепостном дворе.

Аналогичная ситуация была и во многих других звеньях партийно-государственного аппарата. Просто в участи А.М. Александрова это было более заметно в силу наиболее высокой иерархической поставленности Брежнева и его окружения. Да и посудачить о своих коллегах все эти люди были большими любителями, в том числе и Брежнев мог одному подчиненному рассказать, как он отчитал другого.

Нервностью, а иногда истеричностью в отношениях с другими отличался и сам Александров. Причем его нервность и несдержанность выплескивались подчас на безропотных технических подчиненных, что, казалось бы, никак не должно было вязаться с внешней рафинированной интеллигентностью.

Несколько раз он закатывал истерики с требованием наказать машинисток за небрежно выполненную работу. Естественно, обосновывал свои действия тем, что его работа предназначалась для высшего руководителя партии. Вроде бы в таком случае требовательность могла сойти за оправданную. Но другие помощники генерального секретаря тоже работали на этот же высокий адрес, однако проявляли корректность, особенно в отношениях с людьми, которые по своему положению не могли позволить себе ответить аналогичным образом.

Из-за суетливой, взрывной манеры поведения обрел Александров-Агентов несколько пренебрежительных кличек, которыми одаривали его сотрудники аппарата. Звали его «Воробей», а соответственно и «Воробьев» за внешнюю схожесть с этой маленькой, щуплой, постоянно снующей птахой. Именовали его и словом «Тире», а от этого «Тирехой» от дефиса, соединяющего обе половины фамилии.

Естественно, так называть помощника генерального секретаря могли только за глаза. Если бы он от кого-нибудь услышал такое оскорбление, тут бы не миновать дуэли или жалобы прямо на высочайшее имя по поводу унижения не его достоинства, а достоинства руководителя ЦК КПСС.

В древнем Риме существовала формула «оскорбление Величества», которая применялась для защиты имени и авторитета цезаря. Кажется, Александров полностью воспринял эту формулу, переложив ее не только на советского цезаря, но и на себя, поскольку работал прямо на него.

Одно из таких проявлений защиты «Величества» мне запомнилось по моей работе в аппарате Совмина РСФСР в 70-х годах.

На имя председателя правительства России Соломенцева как кандидата в члены политбюро ЦК КПСС поступали все материалы, которые рассылались по партийному руководству. Поступил как-то и проект речи Брежнева, с которой тот должен был выступить где-то в союзной республике.

Получив этот проект, я как помощник Соломенцева внимательно его прочел и нашел массу положений, нуждавшихся в исправлении, особенно в том, что касалось республик. Мне было известно, что из моих прошлых коллег в написании проекта принимал участие Николай Шишлин. Ему я и позвонил, чтобы передать замечания. Мой давний товарищ также в силу сложившихся отношений сказал: «Мы сейчас дорабатываем проект, ты пришли обратно текст, чтобы можно было поправки учесть прямо по страницам».

О своих замечаниях я сказал Соломенцеву, и тот тоже счел, что надо передать их в рабочем порядке тем, кто пишет текст. Так я и сделал, вернув проект через Общий отдел ЦК с просьбой передать в рабочую группу.

И вдруг — взрыв. Звонит мой однофамилец: «Что это значит? Генеральный секретарь разослал текст своей речи, а Соломенцев выступаете массой поправок! Это что — оппозиция? Я сейчас пойду к Леониду Ильичу, покажу это возмутительное отношение к подписанному им тексту».

С трудом мне удалось урезонить разбушевавшегося «Воробьева», сказав, что никакого отношения поправки к Соломенцеву не имеют, можно жаловаться на меня, если это нужно, а не на него, поскольку я послал замечания не в плане политической оценки, а в порядке технического исправления неточностей.