Чтение онлайн

Боль.

Яростная.

Жгучая.

Как будто меня рвали на части изнутри.

Я закричал, но звук потерялся в рёве, который вырвался из моей груди.

"Я не умру здесь!"

И тогда...

Что-то внутри...

Разорвалось.

Как плотина.

Как цепи.

Как сама ночь.

Тьма вокруг закружилась, превращаясь в вихрь, а волк...

Волк исчез.

Но его голос остался, звучал в голове, в крови, в каждом ударе сердца:

— Теперь ты видишь. Теперь ты помнишь. Теперь ты — Ольхович.

Я упал на колени, задыхаясь, ощущая, как что-то новое — древнее, дикое, опасное — шевелится под кожей.

Боль прошла.

Осталась только...

Сила.

И понимание:

Игра изменилась.

Навсегда.

Я лежал на полу, ощущая, как холодные половицы впиваются в обнажённую спину. Казалось, сам дом жаждал впитать мое тепло, вытянуть из меня жизнь, как губка впитывает воду. Но я не был пуст. В груди пылал огонь — не боль, а что-то иное, живое, пульсирующее, будто второе сердце. Оно билось в такт моему, но громче, яростнее, словно зверь, рвущийся из клети.

Что это было?

Волк исчез. Но его след остался — тонкие серебристые шрамы на груди, там, где должны были быть рваные раны от когтей. Они не кровоточили, но горели, будто кто-то выжег на моей коже древние руны, тайные знаки, говорящие на языке, которого я не знал, но теперь понимал всем телом.

Я поднялся — и мир вокруг изменился.

Тьма больше не была непроглядной. Она расступилась, как завеса, и я видел — не просто различал очертания, а замечал каждую трещину в стене, каждую пылинку, пляшущую в воздухе, даже следы мышиных лапок на пыльном полу, будто кто-то вывел их для меня серебряной нитью.

Запахи ударили в нос с невероятной силой. Гнилая солома, пропитанная потом и страхом. Железный привкус крови на моих руках — моей или чужой, я уже не помнил. Дым далёких костров, тянущийся через поля, словно чёрная змея.

И звуки...

Где-то за версту хрустел снег под чьими-то шагами.

Добрыничи.

Их было трое. Я знал это, даже не видя. Слышал, как один из них сглотнул слюну, как другой почесал бороду, как третий сжимал рукоять ножа, кожа рукавицы поскрипывала от напряжения.

— Где-то здесь должен быть этот выродок, — прошипел один, голос хриплый, пропитанный злобой.

Я улыбнулся.

Теперь я был охотником.

И они даже не подозревали, что уже стали добычей.

Они вошли во двор, осторожно, как волки, чующие ловушку.

Первый — оспенный, с перевязанной рукой, лицо в рытвинах, будто изъеденное червями. Глаза узкие, жадные, высматривающие добычу. Он шёл впереди, чувствуя себя вожаком, но в его шаге слышалась неуверенность — словно он уже знал, что ошибся.

Второй — молодой, с топориком на поясе. Лицо гладкое, ещё не тронутое жизнью, но в глазах — та же тупая жестокость, что и у старших. Он нервно облизывал губы, пальцы то и дело проверяли крепление топора.

Третий — новый. Высокий, в кольчуге, с лицом, изуродованным шрамом от уха до подбородка. Старый вояка, привыкший к крови. Но даже он насторожился, когда переступил порог. Его рука сама потянулась к мечу.

— Ольхович! — оспенный пнул дверь ногой, и та с треском распахнулась. Гнилые петли не выдержали, и полотно рухнуло внутрь, подняв облако пыли. — Выходи, трус! Мы пришли закончить то, что начали!

Тишина.

Только ветер шевелил солому на полу, да где-то в углу скреблась мышь.

— Может, сбежал? — засмеялся молодой, но смех его был слишком громким, слишком нервным.

— Нет.

Я шагнул из тени, и они вздрогнули.

Я не просто вышел — я появился, будто сама тьма породила меня. Один миг — и вот я уже перед ними, хотя никто не видел, как я двинулся. Лунный свет скользнул по серебристым шрамам на моей груди, и их глаза расширились.

— Вы пришли за смертью? — спросил я, и голос мой звучал не так. Глубже. Грубее. Словно два голоса слились в один — мой... и его.

Оспенный первым опомнился.

— За твоей, ублюдок!

Он рванулся вперёд, кинжал сверкнул в лунном свете. Резкий укол в живот — так он убивал раньше. Быстро. Без лишнего шума.

Я двинулся.

Не так, как раньше.

Быстрее.

Резче.

Зверинее.

Моя рука перехватила его запястье, пальцы впились в плоть, и — хруст.

Кость поддалась легко, словно переспелый плод. Его крик разорвал тишину — дикий, животный, полный нестерпимой боли. Он завопил, но я не остановился.

Правой рукой — удар в горло.

Точный. Жестокий. Как удар зверя.

Оспиный рухнул, словно подкошенный. Его пальцы судорожно впились в шею, пытаясь нащупать дыхание, которого больше не было. Глаза вылезали из орбит, губы синели, изо рта вырвался хриплый, пузырящийся звук. Он бился в конвульсиях, но это уже не имело значения.

— Что за чёрт?! — закричал шрам, отступая. Его голос дрожал, впервые за долгие годы в нём не было уверенности — только голый ужас.

Топорик взметнулся в воздухе, но я уже был рядом.

Слишком медленно.

Я поймал его руку, провернул — кость хрустнула, как сухая ветка. Он завыл, но его крик оборвался, когда мой кулак встретился с его челюстью.

Щелчок. Взрыв боли. Тьма.

Он отлетел в стену и обмяк, словно тряпичная кукла.

Шрам отпрянул. Его лицо побелело, глаза метались, ища выход. Меч дрожал в его руках — не от злости, а от страха.

— Ты... ты не Ольхович. — Его голос был хриплым шёпотом. — Ты что-то другое.

Я подошёл ближе.

— Я — последний Ольхович.

Он замолчал, осознавая.

— И теперь я помню, кто я.

Я бросился.

Он даже не успел замахнуться.

Моя ладонь врезалась ему в грудь, и вдруг...

Что-то щёлкнуло.

Не в ушах — глубже. Внутри. В самой крови.

Когти.

Не мои. Его.

Тёмные, длинные, изогнутые, будто выкованные из ночи, они прорезались сквозь кожу моих пальцев, будто всегда были там — просто ждали своего часа. Острая боль сменилась странным облегчением, словно я наконец сбросил оковы, которых не замечал.