Чтение онлайн

Ритуал возвращения тел матери-земли в Энторионе практиковался издревле почти везде. Редкие приморские поселения отправляли тела в «последнее плавание» на плотах в древности, но мало кто из них сохранил подобные обычаи. Всё-таки земля считалась матерью всего живого — там в недрах зародились гномы, оттуда первыми вылезли на поверхность эльфы. Земля породила деревья и леса, природа породила людей, зверолюдей и орков. Так что тела усопших предавали праматери-прародительнице, растворяясь в ней.

Это, кстати, было весомым доводом для магов земной стихии, как давшей начало и жизнь всему остальному, а стихийные волшебники очень любили развязывать конфликты на почве, какой же элемент является самым главным и важным. Поклонение матери-земле у людей в том числе выражалось и в захоронениях на особых местах-кладбищах.

Гномы поступали также, только с учётом подземной жизни, они не «хоронили», а замуровывали тела в особых камерах-могильниках, а иногда возводили в горах целые курганы запретные к посещению, со страшными ловушками на случай, если кто понадеется разграбить могилу.

Эльфы же придавали своих павших огню, стараясь держаться подальше от гниения, некромантии и тлена. Обращали павших в пепел. Хотя высшие эльфы дану жили столь долго, что для людей считались практически бессмертными. И хотя в конце концов тоже старели, «павшими» у них чаще были убитые в бою или умершие от болезней, ядовитых укусов, падений с высоты и прочих подобных обстоятельств.

Орки своих также сжигали, но по иной причине. Они по большей части вели кочевой образ жизни, а потому кладбищ не имели. Обратиться в пепел и развеяться по степям и долинам для них было тоже своеобразным возвращением к матери-земле. Низшие зеленокожие типа гоблинов или троллей обычно вообще почтения к усопшим не имели. В лучшем случае оставляли лежать там, где упал, оставляя на растерзание лесным зверям, насекомым и свободное гниение. В худшем могли и полакомиться падшим, особенно, если тот умер не от чахлой старости, а по какой-то не естественной причине за исключением ядовитых укусов и отравлений плодами да ягодами негодными в пищу.

Впрочем, те гоблины, орки и прочие представители их расы, что перебирались на оседлый образ жизни в городах Энториона, такие, как Гонзо, например, в своих новых поселениях вроде деревень Лысогорья уже перенимали местные традиции, организуя кладбища и повторяя похоронные обряды людей.

Также поступало и большинство «меньших» рас, именуемых часто просто зверолюдьми: псоглавцы, кентавры, крысолюды и всё прочее их многочисленное многообразие, если их народ поселялся на земле людей. Исключение составляли минотавры, продолжавшие даже в своих городах на территории Энториона сжигать своих умерших, а иногда даже зажаривать и съедать, если умирал какой-то знатный великий вождь, шаман или воин. В их странной традицией поедание своих было знаком оказанного почтения, а заодно разделения его силы и могущества между остальным племенем.

В Олмаре же тоже вовсю разжигали костры, но отнюдь не для павших в бою, а для обогрева живых. Особенно в обилии разгорались сегодня банные печи которым ещё долго предстояло не униматься, ведь даже после перерывов на уборку и прочистку печей и дымоходов от сажи, бани снова требовалось топить для новой партии желающих.

Олмарские бани уже изначально в большинстве своём возводились так, чтобы вмещать довольно много человек, а в день когда помыться и пропариться нужно такому количеству народа, то помещения и вовсе забивали под завязку. Банники следили за временем, напоминали, когда пора ополаскиваться да освобождать комнаты, поторапливая задержавшихся, а также занимались поддержанием должного уровня жара, регулярно контактировали со снабженцами Харриса, требуя доставку дров, веников или средств для уборки, если тех не хватало.

Армия есть армия, никакого тактичного и галантного деления на женщин и мужчин, если те к тому же служили вместе в одном взводе. Добивавшиеся веками своего права воевать плечо к плечу с мужчинами дамы-воительницы не могли требовать к себе какого-то особого отношения.

И если отдельные отряды копейщиц и лучниц, состоявшие только из девушек, естественно дружно попадали в помещения бани вместе без представителей противоположного пола, чередуясь с чисто мужскими армейскими подразделениями, то такие, как сослуживцы смешенных взводов, типа Шестого Кадетского, без тени смущения и парились вместе, и спали на койках в одном помещении, вместе ели, вместе одевались, вместе тренировались.

Сосновые и лиственничные двухметровые по своей длине полки-лежаки ступенькой из двух уровней с широким дощатым настилом располагались по периметру того помещения, где сейчас находились раскрасневшие и покрытые крупными каплями подопечные Рихарда Крэйна, правда без него самого, по всей видимости, запоздавшего и топившего горе утраты бойцов в ближайшем трактире на территории крепости.

Нина сидела, наклонившись вперёд, подперев голову за подбородок руками, локтями упиравшимися чуть выше колен, а пальцы веером расплылись по щекам и касались её висков. Полученные в бою раны немного побаливали, но ей досталось не так сильно, как, например, Такаде исполосанного всюду небольшими порезами и по торсу, и по спине, и по плечам вместе с руками.

— Ох, ну чего ты так, — подсел к ней Ильнар поближе, чтобы утешить, но не соприкасаясь влажной кожей, единственным предметом одежды на нём оставалась кожаная повязка на повреждённый глаз, и он единственный был без полученных в бою шрамов и порезов, так как всё время провёл за узкой щелью бойницы в левой от разлома башне, — Несмотря ни на что, нужно жить дальше, — подбадривал он.

— Смерти бояться — в полку не служить, — со вздохом проговорил остроухий шпажист, сидящий неподалёку, не поворачивая головы к собеседникам.

— Верно, — кивал на его слова стрелок, — Все наши тренировки и готовили нас к этому, что все мы смертны, что в сражении можем пасть, защищая родные земли.

— Но не в первом же бою, Ильнар… — сквозь слёзы едва проговорила Нина.

— Бывает и такое, — опустил он голову, — Мы все были не готовы, наверное…

— Не готовы? — она повернулась к одноглазому лучнику, чей привычный выступ из зачёсанных волос сейчас совсем сплыл вдоль головы от пара и влаги, — Паладин сказал, что соперника проще, чем лесные оборванцы и бродяги-пираты и быть не может! — при этом ей хотелось заодно как-то попытаться защитить тренировавшего их наставника от таких нападок и фраз об их неудачной боевой форме, вот только подходящих слов девушка сейчас не находила.

— И что, Одуванчик? — немного возмутился тот, глядя в её голубые преисполненные слезами глаза, — Как будто корсар не способен убить или что? Убить и крестьянин может молотком по темени или вилами в живот, даже ни разу не репетируя и не оттачивая такой удар. Записавшись в стражу, мы прекрасно все знали, что будем биться насмерть. И дело даже не в том, что капитан нас как-то не так подготовил, как-то плохо тренировал… Я понимаю все эти разговоры про планы и мечты, мол, вот выслужимся, скопим денег с жалования, все дела, кто поместье отгрохает, кто школу фехтования, а умереть можем в любой момент! Вот прямо здесь и сейчас! Я серьёзно! Представьте, мы паримся, — оглядел он тех, кто повернулся на его слова из остальных одиннадцати людей в парилке, — А там снаружи снова катят катапульты или гелеполи с ними. И вот булыжник упадёт на баню, раздавит нас или некоторых из нас. А кого-то пронзят щепки с досок и брусьев, — жуткими картинами фантазировал он.

— Ой, ладно, одноглазый, — прервала его Арекса, — завались уже, а!

— Ну, в чём-то он прав, Арекса, — поглаживая тонкие мокрые усики промолвил сидящий с боку и повернувшийся спиной к ней Эрвуд.

Его пышный каскад двуцветных волос тоже сейчас сильно намок и был прилизан к контурам головы, так что от привычной волнистой причёски ничего не осталось из-за влаги. Однако же боевая девица с выбритыми висками свои косички ирокеза, например, не распустила, чтобы хорошенько промыть, а вот Такада лезвие из косы вытащил и ту расплёл, так что сейчас не просто сверкал основной лысиной черепа, но и позади красовался широкой чёрной копной оставленных волос, веером покрывших его плечи и опускаясь чуть ли не до середины спины.