Чтение онлайн

В конечном счете все зависит от обстоятельств. Для легитимации партизана в качестве регулярной воинской (или художественной) единицы нужно, чтобы та перспектива, которая его инспирирует, сама стала легитимной. Партизанство во все времена поддерживалось «третьей силой», направленной на свержение институтов власти. В случае московского партизанского концептуализма «третья сила» – не более чем утопический конструкт», и, коль скоро это так, перспективы так и останутся перспективами. Если бы «третьей силе» удалось прийти к власти революционным путем, судьба художника-партизана могла бы сложиться иначе, что, собственно, и случилось с авангардом в начале 1920-х годов. В постсоветский период все обошлось без кровопролития, однако разрушение «Бастилии» не увенчалось успехом: бюрократы удержали свои позиции в культуре (и не только в культуре). Вот почему перспективы концептуализма всегда ускользают от тех, кто пытается их воспроизвести или «оналичить» как некую эмпирическую реальность. Парадокс в том, что, хотя сами эти перспективы нельзя инсталлировать (инсталлировать за пределами сознания), каждая концептуальная инсталляция оборачивается попыткой их выявления, овеществления, ментальной пальпации.

Что, спрашивается, отличает нас от животных, не подозревающих о своей смертности? В отличие от них, мы в курсе того, что умрем, и именно это знание делает нас людьми. Но если предвидение неизбежного конца202 действительно способствовало превращению обезьяны в человека, то и «перспективы» концептуализма, увы, не являются исключением.

Напоследок несколько слов о группе «Синие носы», а также о позитивном и негативном. Я ничуть не хотел бы приуменьшить трансгрессивную роль этого коллектива, особенно в контексте конфронтации, поводом для которой послужила выставка соцарта в Париже. Здесь я полностью на стороне Ерофеева, куратора выставки. Проблема в другом. «Синие носы» – это развлекательная программа. А все развлекательное – аффирмативно, поскольку смеховая культура инстантивно, на какой-то момент, объединяет людей, создавая ту карнавальную атмосферу, в которой различия нивелируются и воспринимаются как игра. Антитезой объединяющего (катарсического) смеха является отчуждающая ирония. Ирония – негативна, и ее телеология принципиально отличается от телеологии карнавала: первая тяготеет к инфинитизации, тогда как вторая предусматривает завершение. То же самое касается развлечения, у которого всегда есть начало и конец, вход и выход.

В современном искусстве негативность – синоним отчуждения, без которого нет уровней опосредования, необходимых как художнику, так и зрителю, чтобы (а) не стать автохтоном художественного заповедника и (б) хоть в какой-то мере противостоять индустрии культуры. Хотя издевательство над собой и себе подобными кажется нам проявлением негативности, его ни в коем случае нельзя путать с тем, что вкладывали в это понятие Гегель, Маркс и Адорно. Скорее, это то, что сближает людей, у которых пропадает holy estrangement (святое отчуждение) по отношению друг к другу и по отношению к тому, что Платон называл «рынком государственных устройств». Следовательно, смеховые, эпатажные, спектакулярные жесты носят позитивный (предательски позитивный) характер и являются аффирмацией эгалитарного карнавала. Впрочем, сейчас все сместилось. В обществе развлечения (Society of Entertainment) карнавал стал, во-первых, глобальным и, во-вторых, создающим эффект неотчужденного состояния. Заканчивая, замечу, что карнавал только кажется бесконечным, а отчуждение преодоленным. Непонятно, как долго продлится эта иллюзия.

191

Carl Schmitt. Theory of the Partisan. 1963 / Trans. G.L.Ulmen. Telos Press, 2007. Эта книга посвящена истории партизанской борьбы с войсками Наполеона в Испании и в России.

192

В работе «Моисей и монотеизм» Фрейд назвал Моисея египтянином.

193

Выставка (Between Spring and Summer: Soviet Conceptual Art in the Era of Late Communism) была организована Бостонским институтом современного искусства (ICA) и Маргаритой Тупицыной. Она же, вместе с Иосифом Бакштейном, курировала эту выставку в Такомском музее и в ICA.

194

Упомяну также группу «Что делать», основанную в 2003 году.

195

Я помню, как Илья отметал любую возможность посещения России (даже с кратковременным визитом). И вот вернулся, причем не один, а с соавтором – Эмилией. Перед художниками концептуального круга, многие из которых всё еще партизаны, тяготеющие к лесопарковому акционизму, встает вопрос: как быть с Эмилией? Сделать ее частью «Аеромонаха Сергия»?

196

Группа «Капитон» – это Вадим Захаров, Юрий Лейдерман и Андрей Монастырский, а «Купидон» – Юрий Альберт, Виктор Скерсис и Андрей Филиппов. Обе группы – эфемерные образования (в отличие от группы «КД», существующей с 1976 года).

197

См. также: Victor Tupitsyn. Notes on Globalization: The Work of Art in the Age of Shoe-Th rowing. Th ird Text. № 100. Summer / Fall 2009.

198

Слова «гидравлика», «гидравлический» (hydraulic) соединяют слово hydro-(связанное с понятием жидкости, ликвидности) со словом aulos (сосуд, труба, трубопровод).

199

«Имя – след идентичности» (Deleuze et Guattari. Mille Plateaux. Paris: Minuit, 1980).

200

В группу «Медицинская герменевтика» («МГ») входили Павел Пепперштейн, Сергей Ануфриев и Юрий Лейдерман, отделившийся от группы в начале 1990-х годов.

201

Ничто – волшебный грааль. Его «ненайденность» имманентна его крипте (crypt). Оно не поддается локализации, и его нельзя выдворить за пределы редукции.

202

Конечность существования – эсхатологическое прозрение, благодаря которому человек стал человеком.

Интервью с Виктором Агамовым-Тупицыным203

Иван Толстой: Когда после разгрома на Белявском пустыре миновал один год, в нашей нью-йоркской студии «Свободы» у микрофона выступил математик и искусствовед Виктор Агамов-Тупицын. Беседу вел Владимир Юрасов. Запись 5 октября 1975 года.

Владимир Юрасов: Виктор, в сентябре [1975 года] иностранные газеты сообщили об очередных выставках несогласных художников-нонконформистов в СССР (в Ленинграде и в Москве) и об очередных конфликтах между художниками и властями. Правда, дело до бульдозеров, гибели картин и арестов не дошло. Но сосуществование между художниками и властями явно не получается. На московской выставке, например, власти запретили выставлять 41 картину, а возмущенные художники в знак протеста сняли со стен все свои картины, на пол опустили, как знамена опускают. Надо сказать, что несогласные художники ведут себя очень мужественно и явно не идут на компромиссы. Чем вы это объясняете? На что они, художники, надеются?

Виктор Агамов-Тупицын: Ответить на этот вопрос нелегко. Тем более что художники весьма далеки от политики и контакты с властями отнюдь не самое приятное занятие для творческого человека. К тому же, как мне кажется, у многих людей, как на Западе, так и в СССР, существуют не совсем четкие представления о существе проблемы. Заметьте, что всегда, как только заходит речь о нонконформистском движении в искусстве, многих так и тянет на слезоточивые фразы о «трагедии творчества», «подневольности культуры», «затравленности» и т. д. Такого рода медвежьи услуги в конце концов создают вокруг неофициального русского искусства атмосферу высокомерной снисходительности, что априори исключает возможность серьезного и качественного анализа. А ведь совершенно ясно, что сама постановка вопроса о свободе творчества для художника-нонконформиста бессмысленна. В понятие нонконформизма уже заложено понятие внутренней духовной свободы. Художники продолжают работать так, как считают нужным: они не изменили бы своим взглядам и в более тяжелых жизненных ситуациях. Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что неофициальные художники представляют собой чуть ли ни единственный маленький островок творческой свободы в сегодняшней России. В этом плане, в плане духовной и творческой автономии, главной проблемой нонконформистского искусства остается проблема сохранения и защиты свободы творчества от постоянных посягательств могущественного (в родных пенатах) конформизма. Другое дело – человеческие права и гражданские свободы; другое дело – право на контакт со зрителем, право существовать на средства, которые дает художнику его искусство; другое дело – право на уважение к труду художника, право на легальность его социального статуса. Именно эти права попираются в СССР, и именно из этих причин следует выводить закономерность, решившую судьбу выставок 15 и 29 сентября 1974 года в Москве, а также всех последующих выставок, включая сегодняшние. Мне кажется, что и последние события в Москве можно объяснить теми же причинами. Художники устали от того, что их искусство находится под домашним арестом, они хотят естественного для каждой свободной личности контакта с публикой, со страной, с миром.

Журнал «Новое литературное обозрение» (НЛО): Как вы полагаете, должны ли сферы практики, определяемые нами как «этическое», «эстетическое» и «политическое», быть соподчинены иерархически в нашем мышлении о литературных произведениях и об общественных процессах или возможно определить какой-то другой, неиерархический порядок их взаимодействия?

В.А.-Т.: Соподчинить эти сферы нельзя, потому что «политическое» перестало быть идентичным самому себе, своим структурам и определениям, своей телеологии. Так же как нам неизвестно, продолжает ли искусство оставаться художественным феноменом, мы более не знаем, является ли политика политическим феноменом. На месте «политики», «этики» и «эстетики» в России (и не в ней одной) воцарился карнавальный гламур, привлекающий тех, для кого демократия – не более чем фраза. В прошлом утопическая, теперь сувенирная. Карнавал отличается от либеральной демократии отсутствием исторической вменяемости, полноценного политического дискурса и правовых гарантий. Одна из проблем связана с запаздыванием языка по отношению к тому, что не названо. То, что язык перестает «жить со скоростью времени», проявляется в беспомощности левых интеллектуалов (к числу которых я причисляю и себя) в ситуациях, требующих адекватной реакции на экспансию праворадикального фундаментализма в Западной Европе. Социальные свободы и правовые гарантии были завоеваны дорогой ценой, и теперь массовая миграция из стран, где такие свободы не востребованы, создает предпосылки для их частичной утраты. Тем более что современный номадизм стал формой экспорта ультраправых тенденций. Демократические институты рискуют оказаться зажатыми между двумя жерновами – консервативными ревнителями «национальных интересов» и реакционерами со средневековой ментальностью. Европе угрожает крен вправо, постигший США в результате активизации «теле-евангелистов» и их выхода на политическую арену в конце 1990-х годов. В каком-то смысле американский фундаментализм сродни исламскому: их соперничество напоминает антагонизм между СССР и «братским» Китаем, возникший в конце 1950-х годов. Чтобы избежать «поправения окружающей среды», левые интеллектуалы должны найти языковые средства для артикуляции подобных проблем, причем без налета имперского шовинизма и ксенофобии. Ален Бадью был прав, когда писал, что без опоры на generic identity [ «нелицензионная» (множественная) идентичность] у нас нет шансов ограничить власть «политического класса» и корпоративного капитала. Для Маркса пролетариат был воплощением generic identity. Теперь эту дефицитную идентичность можно укомплектовать наводнившими Европу пришельцами из других регионов мира. Для того чтобы они стали союзниками, а не оппонентами, необходимо уделить внимание экономике языкового обмена, а также этике и эстетике политических высказываний и формулировок. Особенно если речь идет не о «пролетарской революции», а об оппозиции имперским режимам по обе стороны баррикад.

НЛО: Что более важно на нынешнем этапе для анализа литературных произведений: переопределить (или уточнить) понятия «этическое», «эстетическое» и «политическое» или ввести новые понятия, заново концептуализировать всю реальность, сегодня стоящую за этими терминами?

В.А.-Т.: Сегодня эти термины – потемкинские деревни, заслоняющие неевклидову природу (ландшафт) со-временности, со-пространственности и со-причастности. Перед тем как что-то переопределить или ввести новые понятия, необходимо понять, как они будут прочитываться в том или ином контексте. Протеистичность контекста – камень преткновения для однозначных прочтений. А значит, нам придется переопределить понятия «этическое», «эстетическое» и «политическое» применительно к процессам реконтекстуализации. Или привить себе вкус к протеистическому чтению.