Чтение онлайн

Агонистический обмен – то общее, что объединяет светские практики с клерикальными. Их сходство – повод для беспокойства, о чем свидетельствуют ревнивые упреки клерикалов в адрес радикалов, тестирующих границы дозволенного. Если религиозный мейнстрим олицетворяет институциональную форму символического обмена, то это в известной мере относится и к артинституциям, которые, как и церковь, апеллируют к ценностям, не поддающимся таксономии. Конфессиональные и культурные ценности не всегда совпадают, и нежелание церкви примириться с двоевластием в «символической экономике» создает конфликтную ситуацию. Казалось бы, из искусства нельзя полностью изъять «ауратичность», причастность к ритуалу и апелляцию к возвышенному (sublime). Но точно так же нельзя предотвратить его выхолащивание, превращение в стереотип, что в свою очередь создает благоприятные условия для «возвышенного террора», связанного с разрушением общих мест. В таких случаях искусство становится козлом отпущения для святош. Продолжая нести на себе печать культа, культура фактически остается соперником религии. Однако антагонизм здесь ни при чем – речь идет о «поставках агонистического типа»180.

В ситуации, которая сложилась сегодня, у интеллектуалов нет шансов сообщить своей продукции центростремительный импульс по причине того, что она адресована единицам. И пока интеллектуал не кастрирует себя в качестве производителя уникальных «изделий» (уникальных идей, уникальных воздействий, уникальных интерпретаций), внеположных стереотипу, его идиоматическая активность не станет частью рынка. Но если кастрация интеллектуализма массовой культурой неизбежна, то это может обернуться тиранией евнухов, что, собственно, и случилось в имперском Китае. Чтобы приобщиться к органам власти, им пришлось принести в жертву свои половые органы. Запечатленные в исторических хрониках и олицетворяющие угрозу кастрации, тактильной или символической, они до сих пор напоминают «властителям дум» о превратностях альянса с «сильными мира сего».

5. Отчуждение и агонизм

В условиях глобального капитализма экономика агонистического обмена, ставшая неотъемлемой частью фордистской антрепризы под вывеской «демократия», имеет призрачное отношение к утопическому проекту с тем же названием. В отличие от агонистического диалога с политическим классом, антагонистическая утопия тяготеет к более бескомпромиссной модели демократии. И хотя агонистический обмен сопряжен с меньшими рисками, чем антагонистический, этот последний – единственная альтернатива псевдодемократическим режимам, обслуживающим интересы банков и корпораций. С этой точки зрения антагонистическое отчуждение и революционная негативность – при всей их «нереализуемости» – кажутся более предпочтительными, чем прагматический агонизм, к которому склоняются Шанталь Муфф и Эрнесто Лаклау.

«Экзистенция есть полемика», – считал Кьеркегор. Но полемический агонизм не устраняет, а замыливает конфликты, и если полемика – атрибут демократии, то антагонизм – ее «родовые схватки». Учитывая, что искусство – часть демократического проекта, позволю себе вспомнить фразу Малевича о «гражданской войне в искусстве, продолжающейся по сей день», тем более что она с равным успехом распространяется на политическую теорию. Интересно также понять, как этот рецепт воплощается в жизнь на художественной сцене и, в частности, в музее, где отношения между художником и куратором – пример агонистического обмена181. Но поскольку перспектива антагонистических отношений всегда висит в воздухе, diff еrend (распря) – отнюдь не исключение из правил. Мне не раз приходилось быть свидетелем (и даже участником) препирательств между художником и куратором, когда первый твердил, что это его экспозиция и его книга (каталог), тогда как второй придерживался прямо противоположного мнения, считая себя автором и составителем каталога, а также ответственным за выбор работ и за создание экспозиционной парадигмы. В книге Булгакова «Мастер и Маргарита» соперничество между (про)креатором (Мастер) и (про)куратором (Понтий Пилат) завершается тем, что первый обретает вечный покой, а второй – вечное блаженство182.

Не менее интересен момент коллаборации между актантами харизматического бартера, решившими оказать своему другому дружескую поддержку. В фильме Куросавы («Dodesukaden», 1970) есть эпизод, где сумасшедший размахивает саблей с намерением разрубить на части первого встречного, дерево, забор и т. п. И тут вдруг появляется седовласый старец и говорит: «Слушай, тебе ведь так тяжело делать то, что ты делаешь, поэтому позволь мне тебя заменить. Давай я буду вместо тебя этой саблей размахивать, а ты пока отдохни». Короче, оказание помощи может руководствоваться какими угодно целями и прибегать к самым разнообразным средствам, главное из которых – компромисс. Компромисс в отношениях между плюсами и минусами учреждает «нулевой» уровень целеполагания, означающий переход антагонистических отношений в агонистические. Триллер Спилберга «Челюсти» («Jaws») этих надежд не оправдывает. Здравый смысл возобладал в фильме «Moonraker» (1979), где профессиональный киллер по кличке Jaws примиряется с 007, перегрызая стальной кабель, не дававший летательному аппарату Бонда отделиться от гибнущей космической станции. На этот раз Jaws – уже не угроза кастрации (vagina dentata), а сообщник «мужского дела». Примирение антагонистов – антреприза солидарности. Торжество агонистического обмена.

6. Гетеротопия и абсурд

В 1997 году меня пригласили в Амстердам на открытие выставки в музее Стеделийк183. За два часа до открытия приятель решил организовать экскурсию в «красный район», где во время нехватки клиентов проститутки приобщали зрителей к «искусству инсталляции», демонстрируя себя и свой интерьер в ярко освещенных витринах. Их присутствие в «инсталляционном» пространстве напоминало акции Марины Абрамович, которая (в отличие от Кабакова) нередко выступала в качестве экспоната и даже жила внутри своих инсталляций. Увиденное в «красном районе» не произвело впечатления: к тому времени я уже знал, что больницы, кладбища, публичные дома, музеи и тюрьмы – это «места-гетероклиты». Однако, когда после просмотра оставшихся витрин мы, наконец, решили вернуться в музей, то на обратном пути увидели, что в одной из витрин погас свет и из подъезда вышла изящная женщина в норковой шубе и дорогих украшениях. Рабочий день закончился, и сразу же началась иная жизнь, свидетельствующая о децентрации и множественности. Глядя ей вслед, я вдруг понял, что приди она на открытие в Стеделийк, ее приняли бы за богатую светскую даму, готовую одолжить музею себя и свою коллекцию. Если гетеротопия нуждается в аллегориях, то это одна из них.

В условиях всесторонней гетеротопии разброс представлений о том, что такое искусство, превращает его в архипелаг, где каждый из островов имеет свои обычаи, ремесла и кустарные промыслы. В нормальных условиях эти представления интерферируют, а их носители обмениваются вопросами и запросами, запретами и приоритетами, ориентирами и сувенирами, повторяя или отрицая свой и чужой опыт. В противном случае культурное сообщество дробится на «круги общения», отклоняющиеся друг от друга «по фазе» в том смысле, что помимо пространственной обособленности они демонстрируют еще и темпоральную разобщенность.

Похоже, что неологизм diff 'erance, введенный Жаком Деррида в 1963 году, если и воплотился в жизнь, то не для того, чтобы что-то принимать или отвергать, определять или осмысливать. Единственное, без чего здесь не обойтись, – это горизонт опосредования, вряд ли возможный без коммуникации между «кругами общения» – либо напрямую, либо через посредников. К посредникам следует относиться с повышенной осторожностью, т. к. именно они занимаются фабрикацией кластерных мифов и формированием островных союзов (как это, например, случилось в «Илиаде» Гомера). Горизонт опосредования подразумевает посредничество и выстраивается по образу и подобию всегда уже (toujours d'ej`a) существующей горизонтности, что в свою очередь предполагает наличие механизмов актуализации. И пока их нет, история современного искусства в России – утопия.

Утопия `a la russe – это стремление создать что-то из ничего, включая самоубийство на пустом месте («русская рулетка»). Попытки критического осмысления современного искусства и его обустройства в истории – утопическая повинность. Особенно в России, где дефицит просвещенных мнений и экспертных оценок приводит к кластеризации консенсуса. «Своя среда лучше чужого четверга», – считал поэт Анри Волохонский. Среда в данном случае не день недели, а «круг общения» – the milieu, fraternity circle, reference group, cluster. В ареале гуманитарной культуры прямая сумма этих понятий автоматически превращается в институт лоббирования. Лоббирование интересов «круга» распространяется на его представителей, однако – в условиях взаимопроникновения «кругов» и с учетом возникновения новых форм коннективности – это связано не только с желанием заручиться поддержкой автохтонного кластера, но и с возможностью сделать гетеротопию своим страховым агентом. Под гетеротопией (в данном случае) подразумевается пространство множественного сочленения прерогатив и запросов, требующих переопределения ряда понятий. Пример – «круговая порука», которая в случае гетеротопии становится множественным феноменом.

В советские времена альтернативные кластерные зоны, существовавшие в режиме гетеротопии, отличались высоким уровнем внутренней коннективности и почти полным отсутствием толерантности по отношению к внешнему миру – к мейнстриму. В постсоветский период, когда сопереживание разрывов и отклонений утратило ритуальный характер, гетеротопия стала «общим местом». Если задаться вопросом «кто победил?», то это, конечно же, мейнстрим, обладавший разветвленной системой связей и оказавшийся более социально-мобильным, чем андеграунд. Возвращаясь к альтернативным кластерам, уточню, что речь идет о «кругах общения», ставших фабрикой современной культуры, т. к. в эти «круги» на протяжении тридцати пяти лет входили лучшие российские поэты, писатели и художники. Многие из них обрели относительную известность, однако советский мейнстрим (тот самый, что в начале 1990-х годов плавно перетек в постсоветский) до сих пор отдает предпочтение «своим»184. Теперь, когда кластерное сознание ветшает и становится раритетом, мейнстрим тоже теряет под собой почву, поскольку облитерация контрпространств и нехватка разрывов придают ему чисто церемониальный характер. Мнение о том, что современный мейнстрим – это гетеротопия, абсурд. Хотя бы потому, что общность и множественность – не одно и то же. Единственное, что их объединяет, – это идентичность дамы из «красного района», т. е. нечто нерушимое и одновременно ни к чему не обязывающее: нелицензионная гетеротопия, которая стала универсальной.

7. Нарциссизм и контроль

Интеллектуалы – control freaks185, и в этом смысле напоминают крыс и ворон. Их бесит, когда они теряют контроль над своими «зонами безопасности». Автору этих строк не раз приходилось бороться с неподконтрольным звуком (исходящим от соседей) посредством звука, т. е. классической музыки, которую надо было включать перед сном, а также днем, чтобы спокойно работать. Однажды, проснувшись посреди ночи и обнаружив, что что-то звучит, я начал злиться, пока не сообразил, что это «моя!» музыка. Сразу же наступило облегчение, и я радостно заснул, успокоив не себя, а свой территориальный инстинкт. Стремление к контролю распространяется на все сферы межличностных отношений.