Чтение онлайн

Держать оборону на внешнем периметре было некому. Абсолютно не обороняемая, мини-гостиница «Либер Муттер» не продержалась и четверти часа.

– Я понял, – сердито сказал Никита, цепляясь за меня, как утопающий за спасательный круг. – У тебя было трудное детство!

– Всем бы такое трудное детство! – фыркнула я. – Чтоб ты знал, у меня куча любящих родственников и я каталась как сыр в масле!

– Откуда каталась, с горки?

Я честно обдумала этот вопрос и призналась, что именно с горками у меня в детстве как-то не складывалось… На проржавевшие и затоптанные ногами маленьких хулиганов катальные горки в парках любящие родственники меня не пускали, чтобы я не пачкала нарядные платьица. «Американские горки» во всех их вариантах находились под строжайшим запретом как потенциально опасные. А снежных горок я почти не видела, потому что считалась девочкой болезненной, подверженной простудным заболеваниям, и при минусовой температуре во дворе не гуляла.

– Вот! В детстве и юности у тебя с горками не складывалось, поэтому теперь ты наверстываешь упущенное! – заявил Никита.

Мне очень не понравилась эта его попытка приписать мне лишнюю идею фикс, но я вовремя вспомнила, как мы познакомились, и промолчала. Что и говорить, у Никиты были основания считать меня ненормальной любительницей скоростных спусков. На самом деле полеты со снежных гор меня совсем не восхищали. Впрочем, подъемы я находила еще менее приятными. Особенно тяжко было взбираться по снежному склону в спарке с Никитой: я припадала на одну ногу, он хромал на обе. Мы ковыляли, вынужденно обнявшись и трогательно поддерживая друг друга, как странствующие калеки-побирушки.

– Мои детство и юность тебя не касаются, – заявила я.

– Зато меня касается твоя зрелость! – хмыкнул он.

Тут только я в полной мере осознала факт, который коварно замалчивала моя Тяпа: оказывается, ладонь Никиты удобно улеглась на моей ягодице!

– А ну, убери руки! – гаркнула я и отшатнулась в сторону.

– Каков наглец! – вслух ахнула моя Нюня. – Я-то думала, мы просто по-товарищески помогаем друг другу идти!

– Конечно, по-товарищески, а как же еще! – прокашлял наглец из сугроба, в который я его уронила. – Сугубо по-товарищески, клянусь!

– Да пошел ты! – я рассвирепела, одернула на себе перекрутившуюся куртку и решительно зашагала прочь от лжетоварища.

До калитки, ведущей во двор нашей гостиницы, оставалось каких-то десять метров. Столь незначительное расстояние мой безногий приятель как-нибудь проползет!

– Лишний раз вспомнит классику советской литературы – роман о героическом авиаторе-ползуне Алексее Мересьеве! – поддакнула обидчивая Нюня.

Негодяй меня звал, но я не обернулась – и правильно сделала. Хрупанье снега за моей спиной яснее всяких слов говорило, что Никита вполне может передвигаться и без посторонней помощи.

Не оглядываясь и не реагируя на неискренние призывы, я ловко проскакала через гостиничный двор на одной ножке. Вторую следовало беречь, так как она лишилась ботинка, который пришлось пожертвовать неотвязному кирпичу. Теперь моя стопа была защищена от снега и мороза одним полушерстяным носком. Никита и вовсе был бос, его ступни так крепко приклеились к доске, что их пришлось отдирать чуть ли не с мясом. Мало того, атлант-сноубордист лишился не только обуви и носков, но и верхней одежды.

Каюсь, последнее произошло по моей вине. Это я придумала соорудить из Никитиной толстовки волокушу, на которой героически, как фронтовая медсестричка, тащила обезножившего товарища вверх по склону до тех пор, пока коварно притаившаяся под снегом коряга не располосовала толстовку в лоскуты. Из остатков теплой плисовой кофты Никита наскоро соорудил себе прелестные онучи, а мне с аналогичной целью великодушно пожертвовал футболку. После этого мы приобрели душераздирающее сходство с недобитками наполеоновской армии образца одна тысяча восемьсот двенадцатого года. Особенно жалостно смотрелся атлет с голым торсом, громко стучащий зубами и припадающий на обе ноги. Обмотки с них, кстати говоря, очень быстро сползли.

В три приема с остановками я взошла на крыльцо и в клубах морозного воздуха ввалилась в холл «Либер Муттер», как изрядно перетрудившаяся Снегурочка по вызову – румяная, растрепанная, с шишкой на лбу и в одном ботинке.

– Да уж, утренник удался! – хихикнула Тяпа.

Про утренник она не зря сказала. В холле и впрямь имелось большое скопление народа, я даже увидела какое-то подобие хоровода. Мои японцы, совсем как детишки на новогоднем празднике, встали в круг, в центре которого вместо традиционного вечнозеленого деревца помещался Борис Абрамович Шульц в изумрудном купальном халате из махрового полотна. Глаза его сверкали не хуже, чем огни иллюминированной елочки, но тексты при этом звучали отнюдь не рождественские:

– Это наглая ложь! Ласточкин, я привлеку вас за клевету! – визжал Борис Абрамович.

– Елочка, заткнись! – поморщившись, брякнула я.

Ор прекратился. Граждане, собравшиеся в холле, дружно уставились на меня. Я разглядела в эпицентре скопления японских народных масс, рядом с махрово-зеленым Шульцем, пару посторонних мужиков, нашего водителя Славу и уже знакомого мне милиционера Бобрикова и смущенно молвила:

– Всем добрый вечер! С праздничком!

Про праздничек я ляпнула машинально, но Славик с отменной вежливостью ответил:

– И тебя также.

Все остальные молчали и таращились на меня, как стадо баранов. Не выдержав гнетущей тишины, я продолжила монолог спятившей Снегурочки невинной фразой:

– Чудесная погода для погулки!

– Не то слово, – в ответ на мой требовательный взгляд пробормотал все тот же Славик.

Тут я заметила, что милиционер с подозрением присматривается к моей необутой ноге, и грациозно шаркнула ею. Движение, замаскированное под книксен, позволило спрятать босую стопу за нормально обутой, и я сразу же почувствовала себя гораздо увереннее.

– Так, – сержант Бобриков моргнул, тряхнул головой и повернулся к Борису Абрамовичу. – Давайте еще раз и без криков. Вот гражданин Ласточкин утверждает, что вы, гражданин Шульц, расхищаете его строительные материалы.

– Сначала кирпич таскал чемоданами, потом пилу стырил и за доски взялся! – подтвердил свое обвинение гражданин Ласточкин – помятый и явно нетрезвый мужичонка, не внушающий никакого доверия.

– Да я…

– Спокойно, гражданин Шульц! – осадил закипающего Бориса Абрамовича рассудительный сержант. – Вы, в свою очередь, заявили о пропаже у вас ценного электроприбора.

– Таки да. И что?

Некорректно сформулированный вопрос поставил милиционера в тупик. Он замолчал, и стало слышно, как в глубине дома Рузанна Шульц механическим голосом автоответчика озвучивает технические характеристики видеодвойки.

– Нашла время проводить инвентаризацию, мещанка! – неодобрительно пробормотала я.

– Так. Давайте-ка повторим, – очнулся сержант Бобриков. – У вас, гражданин Шульц, пропал электрический инструмент. Так и запишем. А у вас, гражданин Ласточкин, пропали кирпичи, пила и доски.

– Одна доска, – уточнила я, но тут же прикусила язычок.

Не ровен час, пришьют мне дело о краже!

Сержант Бобриков внимательно посмотрел на меня. Я ослепила его сияющей улыбкой, он поморгал, перевел взгляд на Никиту – полуголого и босоногого, как певец Агутин в образе песенного мальчика, кашлянул и сказал:

– И еще, я вижу, некоторые из присутствующих носильных вещей лишились. Граждане, вас что, ограбили?

– Нет-нет, мы сами разулись! – поспешно сказала я.

– И даже разделись, – с легкой завистью заметил Борис Абрамович.