Кто такие викинги
Шрифт:
Во-вторых, именно у скандинавов в эпоху викингов приобрел широчайший размах частный поход, акция, организуемая на свой страх и риск отдельным предприимчивым предводителем, который мог быть и конунгом, и просто обычным могучим бондом, то есть в сущности успешным и хозяйственным крестьянином, и сыном бонда, прославившимся как боец и организатор. «Изюминка» эпохи викингов, на наш субъективный взгляд, заключается именно в этом демократизме вовлечения в стихию походов широчайших масс населения.
«Племенной поход» был известен с глубокой древности. Совсем другое дело — стихия частного похода, инициатива харизматичного и удачливого предводителя, который сам ставит цели и определяет программу похода, учитывает вкусы и запросы своей более или менее постоянной в кадровом смысле команды, отбирает потенциальных соратников. Примечательно и принципиально важно в таком походе, что члены команды — а это может быть и экипаж одного корабля, и небольшая флотилия из десятков судов с тысячами воинов на борту — в массе своей являются добровольцами. Их участие в походе — не обязанность конунгу службой, не традиция родового общества, делающая присутствие в составе лейданга обязательным, а свободная инициатива свободных людей. Что, кстати, является еще одним свидетельством специфически североевропейского социального устройства.
3. Морские конунги
Вернемся, однако, к вопросу о профессионалах и любителях. Он весьма важен, коль скоро мы хотим адекватно понимать мотивацию, логику, цели и этику участников походов и ощущать разницу между ними. А она могла быть достаточно существенной. Мы располагаем большим количеством примеров и словесных иллюстраций в весьма богатой на этот счет скандинавской литературе, но и западноевропейские источники могут заметно дополнить картину и прояснить многие подробности.
Не секрет, что общество древних германцев, в силу особенностей менталитета, сформированного как реалиями жизни, так и религиозно-мифологической традицией, было весьма воинственным и склонным к подчеркиванию личного и родового героизма. Разумеется, это не достояние одних лишь германцев — ни кельты, ни славяне, ни римляне с греками, как и остальные народы архаической Европы, не могут быть обвинены в недостатке мужества или в неготовности повоевать с соседями. Однако, как указывал автор в своей книге, в Северной Европе кристаллизация особого отношения к войне, оружию и боевой деятельности прошла свой уникальный путь [Хлевов 2002, 31–49, 281–307]. Не пытаясь поставить германцев (и скандинавов в частности) как-то особняком, лишь заметим, что личная инициатива в сфере разного рода воинственных мероприятий находилась у них на особом счету. Организованный и возглавленный поход давал вождю, вне зависимости от своего результата, однозначные бонусы. Героическая гибель оставляла имя вождя в веках, а если рейд был победоносен и успешен — слава лидера возрастала и приносила ему и его окружению ощутимый общественный авторитет. Скандинавы были к этому параметру особенно чутки и восприимчивы, поэтому соблазн поднять свое социальное реноме был весьма велик и привлекал очень многих.
Узнаваемым символом эпохи являются так называемые «морские конунги» (saekonungr), неотъемлемая принадлежность социального ландшафта Севера. Сага об Инглингах подарила нам лаконичное и образное, ставшее расхожим и часто цитируемое определение таких персонажей:
«B то время (речь здесь идет о VII в. — А. Х.) и датские и норвежские конунги ходили походами в Швецию. Многие из них были морскими конунгами — у них были большие дружины, а владений не было. Только тот мог с полным правом называться морским конунгом, кто никогда не спал под закопченной крышей и никогда не пировал у очага»
Их роль в жизни Западной Европы весьма эмоционально и вполне в духе середины XIX столетия описана в монографии Ш. Тернера следующими словами (автор явно вдохновлялся вышеприведенным отрывком, но пошел дальше):
«Север изобиловал властителями, которые, не обладая ни землями, ни постоянными подданными, тем не менее, до краев наполнили соседние области кровью и страданием. Морские конунги Севера слыли той породой существ, на которых вся Европа взирала с ужасом. Без ярда собственной земли, без каких-либо городов или зримых владений, не имея состояния, кроме своих кораблей, войска, кроме судовой команды, не надеясь ни на что, кроме своих мечей, морские конунги роились на просторах неистового океана и грабили в любом районе, к которому только могли приблизиться»
Оставив в стороне напыщенную стилистику, согласимся с тем, что в течение достаточно долгого времени — во всяком случае, всего IX в. и немного позже — многие десятки вождей, последовательно и параллельно друг с другом досаждали как побережьям христианской Европы, так и самим Скандинавским странам. На Балтике, собственно, этот процесс начался гораздо раньше. Перед нами предстает лишь вершина айсберга: куда как большая часть походов осталась неизвестна, а их предводители — безымянны. И даже несмотря на это, мы знаем примерно четыре десятка имен вождей викингов, сохранившихся в западных хрониках и в скандинавских источниках. Это Рагнар Лодброк (Кожаные Штаны), Бьёрн Йернсида (Железнобокий), Готфрид, Торкель, Хастейн (Хастинг), Веланд, Сигтрюгг, Олав Белый, Ивар, Рёрик Ютландский и многие другие, чуть реже попадавшие на страницы хроник и в саги или же чуть менее «раскрученные» современным масскультом.
Часть из этих конунгов порой называют «легендарными», имея в виду, что либо личность вождя вымышлена, либо же приписываемые ему деяния совершались другими. Однако мы не склонны к такому гиперкритицизму и не рекомендуем впадать в него читателям. Времена на дворе стояли уже достаточно «светлые», сохранившиеся источники обильны. Но, главное, высокая степень прозрачности общества того времени, когда удачливый предводитель становился объектом пристального внимания как соратников, так и врагов, убеждает нас в том, что и сами личности, и их подвиги должны быть в целом признаны вполне историчными. Вообще персональная репутация, пресловутый «габитус», бытующий в среде северян «публичный образ» каждого мало-мальски заметного воина, не говоря о вожде, значили для него и для его сородичей исключительно много. Перефразируя известную рекламу, «имидж — все». Искажение содержания подвигов и деяний, принижение заслуг (как, впрочем, и их преувеличение) вызывали не просто недовольство — это было настоящим оскорблением с далеко идущими последствиями. Вооруженные мужчины «века саг» были ничуть не менее чувствительны к обидам и поношениям, чем мушкетеры Людовика XIII или самураи эпохи расцвета их культуры. Именно из этого тезиса мы обычно исходим, анализируя сообщения скандинавских саг. Это не гарантирует строгой документальности всей информации, которая у нас есть о «легендарных» конунгах, однако пренебрегать ею или зачислять Рагнара Кожаные Штаны или Бьёрна Железнобокого в сказочные персонажи однозначно не стоит. Про позднейших морских конунгов, живших в еще более насыщенную источниками и «историчную» эпоху, и говорить не приходится.
Конунги, совершавшие дальние (или не слишком) походы, были известны с давних времен — в предыдущей главе об этом говорилось подробно. Однако появление самого феномена морских конунгов имеет достаточно конкретную хронологическую привязку. Первыми «морскими конунгами» обычно считаются Хаки и Хагбард, время жизни которых относится — если учитывать бытующую в научной литературе хронологию «Саги об Инглингах» — примерно к концу IV в., быть может — к первой половине V в. Возможно, это один из наиболее интересных эпизодов, поворотный момент во всей северной истории, начало микроэпохи. Итак:
«Двух братьев звали Хаки и Хагбард. Они были очень знамениты. Они были морскими конунгами, и у них было большое войско. Иногда они ходили в поход вместе, иногда порознь. У каждого из них было много отважных воинов. Хаки-конунг отправился со своим войском в Швецию в поход против Хуглейка-конунга, а тот собрал войско, чтобы защищаться. B этом войске было два брата, Свипдаг и Гейгад, оба знаменитые витязи. У Хаки-конунга было двенадцать витязей. Среди них был Старкад Старый. Сам Хаки-конунг тоже был великий витязь. Они сошлись на Полях Фюри. Битва была жаркой. Войско Хуглейка несло большие потери. Тогда Свипдаг и Гейгад бросились вперед, но против каждого из них выступило по шести витязей Хаки, и они были взяты в плен. Хаки-конунг пробился сквозь стену из щитов к Хуглейку-конунгу и сразил его и его двух сыновей. После этого шведы обратились в бегство, и Хаки-конунг покорил страну и стал конунгом шведов. Он правил страной три года, и пока он сидел мирно дома, его витязи оставили его. Они ходили в викингские походы и брали добычу»
Здесь многое можно прокомментировать. Во-первых, эти конунги выскакивают «из ниоткуда», врубаясь в стабильную социальную картину своей цивилизации и нарушая ее логику и стройность. Понятно, что текст бытовал в устной передаче долгие века и был осмыслен и записан человеком, живущим все же в несколько иной реальности и с другим кругозором и когнитивным опытом. По контексту саги не вполне ясно, понимает ли Снорри дело так, что эти конунги весьма примечательны как противники Инглингов, и поэтому о них стоит поговорить подробнее, но сам по себе феномен «морских конунгов» — явление к тому времени вполне традиционное? Или же мы имеем дело с новой реальностью, новым типом человека и исторического персонажа?