Чтение онлайн

Он готов был расхохотаться, но безумие вновь овладевало им, и снова ему начинало казаться, что панна Изабелла достойна того, чтобы к ее ногам положить жизнь.

Как бы то ни было, под влиянием неосмотрительного выражения пани Упадальской, урожденной де Гинс, в панне Изабелле совершалась перемена в пользу Вокульского. Она стала внимательней прислушиваться к высказываниям знакомых, навещавших ее отца, и заметила, что у каждого из них есть либо капиталец, который он хотел бы вложить в предприятие Вокульского, "хотя бы из пятнадцати процентов", либо родственник, которого он хотел куда-нибудь пристроить, либо какое-нибудь иное дело к Вокульскому. Что касается дам, то они либо тоже хотели оказать кому-то протекцию, либо имели дочерей на выданье, причем и не думали скрывать, что не прочь отбить Вокульского у панны Изабеллы и даже, если возраст допускал, готовы самолично его осчастливить.

– Ах, быть женой такого человека!
– говорила пани Вывротницкая, урожденная Фертальская.

– Даже не обязательно женой!
– с усмешкой возразила баронесса фон Плес, у которой муж уже пять лет был разбит параличом.

"Тиран... Деспот..." - повторяла панна Изабелла, замечая, что на этого купца, которым она пренебрегала, обращены взоры стольких людей - с надеждой или завистью.

Несмотря на еще тлевшие в ее душе остатки презрения и отвращения к Вокульскому, она вынуждена была признать, что этот угрюмый и резкий человек имеет и больший вес в обществе, и более осанистый вид, чем предводитель, барон Дальский и даже господа Нивинский, Мальборг и Шастальский.

Однако более всего повлиял на ее решение князь.

С тех пор как в декабре прошлого года Вокульский, несмотря на просьбу князя, отказался уступить Кшешовской десять тысяч рублей, а затем ни в январе, ни в феврале текущего года не пожертвовал ни гроша на опекаемых князем бедных, князь несколько охладел к Вокульскому. Он был разочарован. Он полагал и считал себя вправе полагать, что человек, подобный Вокульскому, заслужив его княжеское расположение, должен отречься не только от своих вкусов и целей, но даже от состояния и собственного "я". Такой человек обязан любить то, что любит князь, ненавидеть то, что он ненавидит, служить только его интересам и угождать только его прихотям. Между тем этот выскочка (хотя, бесспорно, истинный дворянин) не только не собирался быть княжеским слугою, но даже имел дерзость быть самостоятельным человеком; не раз он спорил с князем и, хуже того, напрямик отказывался исполнять его требования.

"Резкий человек... корыстный... эгоист..." - думал князь, все более удивляясь дерзости этого выскочки.

Случилось так, что Ленцкий, которому уже трудно было скрыть, что Вокульский ухаживает за его дочерью, обратился к князю за советом и спросил его мнение о Вокульском.

А князь, при всех своих слабостях, был человеком честным, в своих суждениях о людях исходил не из собственных пристрастий, а считался с общественным мнением. Поэтому он попросил Ленцкого подождать недели две-три, пока он "составит себе представление"; а так как у него были разнообразные знакомства и нечто вроде собственной тайной полиции, ему удалось узнать много интересного.

Прежде всего он заметил, что дворяне хотя и язвят по адресу Вокульского, называя его выскочкой и демократом, однако гордятся им: чувствуется, мол, наша кровь, хоть и прибился к купцам! А когда нужно было кого-нибудь противопоставить еврейским банкирам, всякий раз даже самые закоснелые дворяне выдвигали Вокульского.

Купцы же и особенно фабриканты ненавидели Вокульского; однако все их обвинения сводились к тому, что "он дворянин... важный барин... политик!" чего князь опять-таки никоим образом не мог ему поставить в вину. Но наиболее интересные сведения он получил от монашек. Был в Варшаве некий возчик и брат его, железнодорожник, работавший на линии Варшава - Вена; оба они благословляли Вокульского; были какие-то студенты, которые повсюду рассказывали, что Вокульский дает им стипендию; были ремесленники, обязанные ему устройством мастерских; были мелочные торговцы, которым Вокульский помог открыть лавочки. Наконец, удалось обнаружить даже (о чем монашки говорили с благочестивым ужасом и краской стыда) некую падшую женщину, которую Вокульский извлек из нищеты и поместил в монастырь св.Магдалины, где она стала честной женщиной, насколько, оговаривались монашки, такая особа вообще может быть честной.

Сообщения эти не только удивили, но просто встревожили князя. Вокульский сразу вырос в его глазах. Он оказался человеком с собственной программой... более того - человеком, ведущим самостоятельную политику и пользующимся большим влиянием среди простонародья...

Поэтому, придя в назначенный срок к Ленцкому, князь не преминул увидеться также с панной Изабеллой. Он многозначительно обнял ее и произнес следующие загадочные слова:

– Дорогая моя! У тебя в руках редкая птица... Смотри же держи ее крепко и береги, чтобы она росла на благо нашей несчастной отчизне...

Панна Изабелла вспыхнула, угадав, что сия редкая птица - Вокульский.

"Тиран... Деспот..." - подумала она.

И все же в отношениях ее с Вокульским лед был сломлен. Она уже решилась выйти за него...

Однажды, когда Ленцкому слегка нездоровилось, а панна Изабелла читала у себя в кабинете, ей доложили о приезде Вонсовской. Панна Изабелла поспешила в гостиную, где, кроме пани Вонсовской, застала кузена Охоцкого, весьма мрачно настроенного.

Приятельницы расцеловались с подчеркнутой нежностью, но Охоцкий, который умел видеть не глядя, заметил, что одна из них, а может, и обе обижены, впрочем не слишком.

"Неужели из-за меня?
– подумал он.
– Надо мне держаться осмотрительнее".

– А, и вы здесь, кузен!
– сказала панна Изабелла, протягивая ему руку.
– Почему же в таком унынии?

– А должен бы радоваться, - вмешалась Вонсовская, - потому что всю дорогу из банка любезничал со мной и, заметь, с успехом. На углу Аллеи я позволила ему отстегнуть две пуговки на моей перчатке и поцеловать мне руку. Ох, Белла, если б ты знала, как он неумело это сделал...

– Неужели?
– воскликнул Охоцкий, покраснев до ушей.
– Хорошо же! С сегодняшнего дня не стану больше целовать вам руку... Клянусь!

– Еще сегодня, до вечера, вы поцелуете мне обе руки, - решительно заявила Вонсовская.

– Могу ли я засвидетельствовать свое почтение пану Ленцкому? церемонно произнес Охоцкий и, не дожидаясь ответа, вышел из гостиной.

– Ты сконфузила его, - сказала панна Изабелла.

– Пусть не любезничает, если не умеет. В таких случаях неуклюжесть тот же самый грех. Разве нет?

– Когда же ты приехала?

– Вчера утром. Но мне пришлось дважды побывать в банке, заехать в магазины, навести дома порядок. Сейчас при мне Охоцкий... пока не найдется кто-нибудь поинтереснее. Не уступишь ли ты мне из своей свиты... выразительно прибавила она.

– Откуда у тебя такие сведения!
– сказала панна Изабелла, краснея.

– Они дошли до меня даже в захолустье. Старский рассказывал, и не без ревности, что в этом году, как, впрочем, и всегда, ты была царицей балов. Говорят, Шастальский совсем голову потерял.

– Как и оба его столь же скучных приятеля, - с улыбкой отвечала панна Изабелла.
– Каждый вечер все трое в меня влюблялись и по очереди признавались мне в своих чуствах с таким расчетом, чтобы не мешать друг другу, а потом все трое делились друг с другом своими сердечными тайнами. Эти господа все делают сообща.

– А ты как на это смотришь?

Панна Изабелла пожала плечами.

– Что же тут спрашивать!

– Я слышала также, - продолжала Вонсовская, - что Вокульский объяснился...

Панна Изабелла принялась теребить бант на своем платье.

– Так уж сразу и объяснился... Он объясняется всякий раз, когда меня видит: и глядя на меня и не глядя, и говоря и не говоря... как все они...

– А ты?

– Пока что провожу свою программу.

– Можно узнать какую?

– Разумеется; я даже предпочитаю не делать из этого тайну. Прежде всего еще у председательши... Кстати, как она себя чувствует?