Чтение онлайн

Действительно, любой орудийный процесс всегда может быть разложен на две составляющие: движение собственно орудия в ходе его физического взаимодействия с предметом и движение того исполнительного органа, который управляет им. Это разные вещи, но эти разные вещи связаны друг с другом довольно жесткой зависимостью. Материал, внешняя форма, весовые характеристики, функциональное назначение орудия, разумеется, определяют собой общую структуру движения исполнительных органов. Но здесь можно говорить о двух видах регулирования: о грубой и тонкой настройке движения исполнительного органа. Грубая определяется физическими характеристиками орудия, тонкая же достигается опытом поколений и поколений. Но в аспекте общего развития достижение цели становится возможным только благодаря обоим факторам.

Там, где используется всего одно - тем более находимое готовым - орудие, функциональная связь между этими началами устанавливается сравнительно легко, и, скажем, вариации весовых характеристик камня, который нужно пустить по какой-то заданной траектории, сравнительно легко корректируются каким-то инстинктивным перераспределением мышечных усилий субъекта. Но там, где задействованы хотя бы два разных орудия, траектория движения последнего из них к цели определяется уже не только (и, может быть, даже не столько) конечным усилием кисти, но и структурой совсем других - задолго предшествовавших ему действий. Вооруженных каким-то другим, исходным, орудием действий, которые и определили собой и внешнюю форму, и весовые характеристики, и многие другие параметры конечного средства.

Впрочем, здесь необходимо говорить не только о прямой, но и о жесткой обратной зависимости: строгая "формула" движения исходного орудия в начальном звене технологически единой цепи действий всецело определяется алгоритмом конечного звена целевого процесса. И в этом нет решительно никакого парадокса. Больше того, строго говоря, именно эта замкнутая в своеобразное кольцо детерминация, в которой начало определяет конец, а уже он - свое собственное начало, и есть та объективная основа, на которой через долгую череду поколений становится возможным возникновение первичных представлений о господствующих в этом мире причинно-следственных зависимостях. И если вхождение все новых и новых орудий в структуру уже сложившихся целевых технологических процессов является непреложным законом развития, то постижение именно этих зависимостей между ними становится категорическим императивом самого выживания эволюционирующего вида.

И все же сочленение орудийных процессов, несмотря на всю трансцендентность его "технологической" логики по отношению к чисто инстинктивным механизмам управления деятельностью животного, может быть реализовано на практике, причем реализовано на основе сугубо биологических форм движения. Другими словами, еще до становления даже зачатков сознания. Но вместе с тем уже самый первый шаг в этом направлении представляет собой решительный выход за пределы инстинктивного, шаг в сторону одушевления нашего далекого предшественника.

Впервые это может быть достигнуто сопряжением собственной пластики исполнительных органов, формированием некоторой пантомимической структуры движения, имитирующего и объединяющего в себе все звенья единого целевого потока. И такое явление, как ритуал, впервые возникает как модель именно этого - сквозного, интегрирующего все звенья, - движения.

В сущности никаких препятствий этому нет, в сквозной "пантомиме" можно соединить все что угодно. Этапным здесь выступает то, что, повторяемая поколениями и поколениями живых существ, структура этой "пантомимы" переходит чуть ли не в генную их память. Закрепившаяся же в ней, она подчиняет субъекту уже не только ту пластику исполнительных органов, которая управляет цепью разнородных орудий, но и ту объективную связь, что существует между ними. Так каждый из нас поначалу многократно воспроизводит лишь слепо заученную формулу распределения мышечных усилий при начертании различного рода "палочек с крючочками" и кружочков", но, постепенно автоматизируя навыки письма, мы со временем обнаруживаем совершенно новый пласт реальности и существующих между ее элементами взаимосвязей: орфографических, грамматических, стилистических, наконец, логических или художественных. Вот так и здесь, в эволюционном восхождении к человеку, перед развивающимся субъектом постепенно открывается какой-то новый мир, ранее не существовавший не только для него самого, но и "вообще". Можно было бы сказать, что субъект, как бы перенимая эстафету творения от своего Создателя, самостоятельно создает какие-то новые надстройки над уже существующим миром - и одновременно познает их назначение и конструкцию.

Таким образом, отличие в восприятии внешней реальности животным и эволюционирующим в сторону человека существом может быть объяснено в первую очередь тем, что деятельность второго постепенно начинает выходить за жесткие рамки непосредственного жизнеобеспечения, за пределы того - в сущности очень ограниченного - круга вещей, которые являются необходимыми и достаточными условиями простого его выживания.

Все это не может не стимулировать формирование каких-то новых механизмов отображения и познания взрывоподобно раздвигающихся горизонтов реальной действительности. Ведь если чисто биологические механизмы и способны кодировать какие-то (не имеющие прямого отношения к собственным потребностям живого существа) связи между элементами окружающей среды, то, скорее всего, лишь в очень ограниченных пределах. Между тем здесь речь идет о вхождении в деятельность огромного массива явлений, которые уже не вмещаются в рамки первичных потребностей. (Вернее сказать, речь идет о формировании принципиально нового класса самих потребностей, ранее вообще не свойственных живому.) Отсюда категорическим императивом дальнейшего развития становится формирование уже каких-то внебиологических рычагов управления жизнеобеспечением. (Кстати, внебиологический вовсе не значит "не имеющий отношения к биологии". Соотношение здесь в сущности точно то же, в каком находятся между собой мир биологии и мир физических начал: ничто из биологического не противоречит законам физического движения, но может базироваться только на них. Поэтому, строго говоря, речь идет о формировании каких-то очередных "надстроечных" этажей над уже сложившимися базисными природными структурами; но ясно, что всё надстроечное может складываться только из уже имеющихся в распоряжении элементов.) Именно такой, выходящей за рамки чисто биологической, формой отображения реальной действительности и становится заместительное моделирующее движение, ритуал.

Словом, ритуал оказывается тем первым шагом, благодаря которому живое существо впервые усваивает объективную связь между абсолютно внешними по отношению к нему и его непосредственному жизнеобеспечению вещами.

Выше говорилось, что только потребность способна "включать" механизм поиска и одновременно активизировать соответствующие именно ее содержанию структуры поведения, тем самым как бы отсекая все то, что является излишним для ее удовлетворения. Но вызов из памяти любой поведенческой формулы в то же самое время должен порождать и психический образ той совокупности факторов, которые обусловливают ее успешную реализацию. Поэтому режим поиска в известной мере может быть определен как процесс сличения "живого" восприятия ключевых элементов реальной действительности с обобщенным инвариантным содержанием именно такого предварительно формируемого образа. Достижение же определенного резонанса между ними и является условием начала собственно целевой деятельности.

Таким образом, любое целевое движение всегда развертывается, как минимум, на двух уровнях; только непрерывная "подпороговая" пульсация ее интегральной формулы делает возможным достижение желаемого результата на внешнем слое движения, т.е. том самом слое, где, собственно, и реализуется стоящая перед субъектом цель. (Как минимум, - ибо фактически этих уровней много больше.) Но там, где в едином целевом потоке сходятся несколько различных по своему назначению орудий, весь он, как правило, уже не может быть выполнен в составе одной непрерывной цепи действий, что говорится, за "один присест". Как правило, одно звено орудийного процесса отделяется от другого орудийного звена значительным пространственным и временным интервалом. Однако каждый раз единым "фоном" для любого отдельного звена оказывается не только его собственная частная формула, но и полная структура всего ритуала в целом. А это значит, что рядом с "живым" восприятием действительности, уже не подавляемый им, со временем перед внутренним взором субъекта встает поток каких-то иных образов, не связанных с сиюминутно решаемой задачей, с сиюминутной потребностью организма. Образов отсутствующих здесь и сейчас предметов. Больше того, именно этот, ранее скрытый от самосознания индивида, поток начинает подчинять себе, а то и просто подавлять собой "живое" восприятие, заслоняя реальное виртуальным.

Итак, впервые новые формы движения, которое интегрирует в своей структуре несколько различных по своему назначению орудий, возникают именно как заместительное движение, как ритуал. Это означает, что для индивида именно заместительное движение становится некоторой самоцелью, что отныне даже реальное предметное действие исполняется им уже не как физический процесс направленного преобразования какого-то вещества природы, но только как "опредмеченная пантомима".

Вернее сказать, отдельный элемент "пантомимы", ибо, повторимся, в собственно предметной форме весь процесс в целом (начиная с производства какого-то исходного орудия и кончая непосредственным потреблением предмета, добытого или произведенного с помощью конечного средства) далеко не всегда возможен. Больше того, материальные условия выполнения какого-то одного его звена могут даже исключать возможность выполнения любого последующего, и между технологически смежными звеньями может, как уже сказано, лежать значительный промежуток времени. Однако формирование ритуала означает, что отныне каждый раз - независимо от стечения всех необходимых условий - может выполняться только весь процесс в целом как один непрерывный поток действий.

В условно символической форме единая цепь действий, отдельные звенья которой отделены друг от друга значительными пространственно-временными интервалами, может быть представлена в виде некоторой совокупности исполняемых в разное время ритуалов:

A - b - c - d

a - B - c - d

a - b - C - d

a - b - c - D,

где звенья "а" и "b" кодируют собой предварительное изготовление каких-то средств, звено "с" - производство предмета непосредственного потребления, звено "d" - собственно потребление последнего. При этом лишь выделенные прописными буквами элементы выполняются в собственно предметной форме, все остальные - в виде заместительного движения, в виде "пантомимы" целевого процесса. Но каждый раз выполняется все действие целиком, начиная от производства исходного средства и кончая потреблением.

Субъект уже просто не в состоянии разбить его на отдельные составляющие, как и мы сами не в состоянии разбить на отдельные составляющие какой-то рефлекторный, не всегда даже замечаемый нами процесс. Поэтому на деле им каждый раз выполняется именно весь ритуал (a-b-c-d), просто какое-то одно из его звеньев осуществляется не в виде "пантомимы", но в орудийно-предметной форме. Опредмеченное же звено ритуала может быть уподоблено работе с неким "черным ящиком". Так и мы сами, владеющие навыками обращения со многими вещами, крутим рукоятки какого-то сложного прибора, на ощупь, руководствуясь лишь мышечной памятью, дифференцируя степень его разрешения, и зачастую не знаем ничего того, что происходит внутри и благодаря чему именно достигается конечная цель. Далекий наш предшественник в "орудийно-предметном" звене единого ритуального процесса делает в сущности то же самое, то есть механически выполняет какую-то стандартную рефлекторную процедуру. Но вместе с тем уходящей на клеточный уровень, памятью собственного тела он постигает и объективную связь между тонкой дифференциацией собственных своих усилий и характеристиками конечного результата. Поэтому рано или поздно, пусть и через долгую череду поколений, у него вспыхивает, наконец, искра осознания нерасторжимой связи не только между этими началами, но и между всеми вовлекаемыми в его деятельность вещами.