Чтение онлайн

Насколько глубокой может быть такая акклиматизация, показывает тот факт, что у человека она переходит в социо-культурные типы поведения. Так, например, многим из тех, кто посещал высокогорные район Южного Кавказа, доводилось испытывать на себе проявление местного гостеприимства. Местные жители вовлекают заезжих гостей в своеобразную игру, ставшую чуть ли не элементом культуры горцев: их принуждают пить наравне с хозяевами, одновременно подчеркивая, что отказ - это неуважение к местным обычаям. Конечная цель такой игры - довести гостя до невменяемого состояния, чтобы лишний раз убедить самих себя в превосходстве над жителями равнин. В действительности же никакой особой выносливости и превосходства нет, просто здесь сказывается результат адаптации к условиям высокогорья: метаболизм алкоголя по-своему изменяется под воздействием гипоксии и пониженного давления. Между тем ритуал винопития - это элемент культуры любого народа, поэтому обусловленная простой адаптацией разная физиологическая реакция не может не порождать культурных различий.

У человека постоянное ощущение такой биоритмической связи со средой своего обитания если и не утрачено до конца, то практически полностью подавлено сформировавшимся над базисными механизмами психики сознанием. Животное же чувствует ее куда острее, и широко известны факты, когда, привыкшее к человеку, внезапно оказываясь вдали от дома, оно находит дорогу к нему и возвращается, преодолевая огромные расстояния. Что способствует его ориентации на совершенно незнакомой местности? А впрочем, есть ли вообще какая-то контролируемая им ориентация - не просто ли стихийное врожденное стремление туда, где степень этого диссонанса меньше, ведет его к цели? Все случаи чудесного возвращения навсегда врезаются в нашу память как пример какой-то особенной преданности, не вернувшихся же никто не считает. Между тем и простой шар, слепо повинуясь закону земного тяготения, скатываясь с возвышенности в совершенно произвольном направлении, в конце концов может оказаться и в какой-то заранее заданной точке.

10

Человек - существо не только духовное, это ведь еще и биологический вид, поэтому все, что касается способа существования биологической ткани "вообще", полностью применимо и по отношению к нему; дарованное ему сознание может подавлять самоощущение непрерывно производимой ею работы, но не в состоянии "отменить" его. Но если так, то и та жесткая привязанность к среде обитания, которая наблюдается в живой природе, должна быть в полной мере свойственна и человеку. Другими словами, все особенности его этотипа - этого своеобразного функционального "паспорта" любого биологического организма - должны быть производными не только от структуры его потребностей и особенностей его конституции, но и от конкретных характеристик именно той местности, в которой он проживает.

Л. Гумилев утверждал, что этнос - это понятие, принадлежащее скорее контексту географии, нежели социогенеза. Никакая, даже самая глубокая истина не может быть абсолютизирована. Разумеется, нельзя абсолютизировать и это парадоксальное его положение, но все же во многом, если не в главном, он, как кажется, был прав. Как и все новое в живой природе, любые особенности антропои социогенетического процесса могут только "надстраиваться" над чем-то уже сложившимся и оправдавшим себя. В данном же случае - не только над анатомическими особенностями вида, но и над интегральным способом бытия, над этотипом тех общностей, которые эволюционируют в сторону человека. Сам же этотип таких общностей формируется не в последнюю очередь под воздействием непосредственной среды их обитания.

Конечно (вновь, как и все в живой природе), становление сознания может приводить к известной деформации низлежащих форм биологического движения, к подчинению их каким-то своим законам, но все-таки ничто не способно полностью устранить их действие. А это значит, что иерархически структурированный этотип всех предчеловеческих сообществ, даже деформируясь под воздействием последовательной социализации и одухотворения, должен все время оставаться одним их основных, определяющих факторов их бытия. Поэтому и на последних ступенях антропогенетического восхождения, и по меньшей мере на первых этапах уже собственно человеческой истории этотип должен быть одним из главных факторов развития и ни в коем случае не может быть игнорирован.

Разумеется, нельзя возводить что-то вроде китайской стены между принадлежащими к одному и тому же биологическому виду особями, которые обитают в контрастирующих средах. Принадлежность к одному виду все же является определяющим началом, поэтому общее в их этотипической определенности значительно преобладает над особенным и даже единичным. Но тем не менее отличия среды должны накладывать и какую-то свою печать, формировать свою иную - норму реакции на одни и те же знаки внешней действительности. Поэтому индивид, оказываясь в контрастных с привычными ему условиями обитания, если и не становится обреченным, то во всяком случае оказывается вынужденным к глубокой адаптации, к перестройке в сущности всего организма. Дело ведь не сводится к простому формированию каких-то дополнительных умений и навыков, к становлению адекватной реакции только на то, что отличает новые условия от привычных, - определенной перестройке должен подвергнуться весь опыт дешифрации сигналов внешнего мира, а значит, - в конечном счете и весь прошлый опыт в целом. Ведь опыт индивида вовсе не механическая сумма ранее усвоенных формул разрешения каких-то типовых ситуаций, - это всегда нечто целостное и системное, где одни элементы обязаны сопрягаться с другими, поэтому внесение любых изменений в целое в конечном счете не может не сказаться на всех его составляющих.

Да, особенности этотипа проявляются не только в алгоритмах практического взаимодействия субъекта с ключевыми факторами материальой среды, но и в способах предварительного их опознания, в алгоритме формирования интегрального образа окружающей действительности. Поэтому не будет преувеличением сказать, что наблюдая одно и то же, даже в пределах популяции, носители разных этотипов всегда видят разное.

Ничего парадоксального - и уж тем более невозможного - здесь нет; это обстоятельство по сути дела общеизвестно, и свидетельства тому бросаются в глаза чуть ли не повсеместно. Так, например, каждый знает, что тренированный взгляд (слух, осязание и так далее) способен распознать в предмете гораздо большее, чем взгляд человека, слабо знакомого с ним. Но ведь любая специализация как раз и проявляется в том, что одни гораздо лучше знакомы с какими-то одними, другие - с совершенно иными гранями зачастую одного и того же предмета.

Все эти вещи хорошо известны нам из нашей повседневной жизни, но как оказывается, основание подобных отличий кроется не в особенностях человеческого сознания, но уходит в самую глубь предшествовавших ему форм движения.

Словом, этотипические отличия оказываются настолько фундаментальным фактором, что не могут не накладывать свой отпечаток на развитие всей живой природы.

В общих чертах механику эволюционного процесса можно свести к последовательному накоплению микроскопических изменений, причиной которых являются те или иные мутагенные факторы внешней среды. При этом известно, что биологический вид постоянно испытывает разнонаправленные воздействия со стороны последней, поэтому их результирующая в конечном счете должна определяться действием чисто статистических вероятностных законов, однако общее направление вызываемых этими воздействиями эволюционных изменений никакому предварительному расчету не поддается. И дело не только в технической трудности подобного расчета, но в глубинной природе такого фундаментального начала природы, как случайность. Словом, никаких ориентиров, в сторону которых должен был бы развиваться биологический вид, как кажется, не существует. Именно абсолютная неориентированность является одной из основных характеристик эволюционного процесса (речь, разумеется, идет о теории дарвинизма). Любое подозрение в существовании какого-то избранного направления является уступкой ламаркизму, то есть эволюционной теории, сформулированной за пятьдесят лет до опубликования "Происхождения видов".

Однако уже здесь может быть замечено некоторое противоречие. Дело в том, что когда мы говорим об эволюционном процессе, мы всегда имеем в виду последовательное восхождение живой материи к каким-то одухотворенным формам. Вершинная ступень этого движения всегда рассматривается нами как нечто заранее определенное. Так, рисуя гипотетический абрис развития жизни на какой-то абстрактной планете, мы можем спорить о том, какие именно формы в состоянии принять она в апогее своего движения, но то, что эти формы обязаны будут обладать известной долей одухотворенности, является незыблемым абсолютом нашего сознания. Отсюда и воссоздание внутренней логики биологической эволюции всегда имело своей целью объяснение механизма постоянного совершенствования и усложнения, а вовсе не замкнутого вращения в рамках какого-то одного иерархического уровня организации живой материи. Так что, вопреки утверждению эволюционной теории, довольно строгие ориентиры развития живых организмов все-таки существуют.

Но если конечный результат восхождения заранее известен, то допустимо было бы говорить и о том, что именно это конечное следствие всей предшествующей цепи изменений выступает как формообразующее начало, как непрерывно действующая причина всех преобразований. Допустимо было бы говорить о возможности своеобразной обратной детерминации, когда конечное следствие предстает как первопричина всего того, что предшествовало ему.

Отсутствие возвратного действия следствия на свою собственную причину не дает возможности объяснить качественное совершенствование чего бы то ни было, и никакие законы никакой комбинаторики никогда не объяснят его, поэтому (так до конца и неразрешимая) проблема промежуточного звена будет вставать повсеместно. Между тем обратная детерминация способна раскрыть многое, не исключая, может быть, и самой глубокой тайны спонтанности. Более подробно эта тема рассматривается в другом месте ("Сотворение мира или эволюция?"). Но если именно обратная детерминация образует собой одну из движущих пружин эволюции, то ее действие - пусть и в микроскопических дозах - должно обнаруживаться на всех ступенях развития. Поэтому полное отсутствие какой бы то ни было направленности биологического видообразования, абсолютная его случайность это скорее теоретический миф, чем последняя истина. Так что известные слова о том, что ключ к анатомии обезьяны лежит в анатомии человека, могут быть поняты не только в том смысле, который придавал им сам К. Маркс.

Ничто не стоит на месте, меняется всё в этом мире, а значит, вслед за природными изменениями должен эволюционировать и способ жизнедеятельности любого биологического вида. Но там, где изменение сложившегося этотипа вызвано простым приспособлением вида к динамике той среды, в которой он существует, от него вполне можно было бы абстрагироваться, ибо никакого восхождения к качественно более высоким формам организации живой материи здесь не происходит. Качественное совершенствование не может быть простым следствием приспособительных процессов, и подлинное развитие живой материи возможно только там, где темпы и интенсивность формообразования живой ткани начинают опережать темпы и интенсивность изменения ключевых факторов среды.