Чтение онлайн

Каменную стену с этой стороны решили не строить. Напротив стояла Крепость, отгораживаться от нее не имело смысла. По ночам мы рыли в дикой земле траншеи, ставили сетки-ловушки против зажигательных бутылок. Хорошо, что осень была мокрая, с постоянными дождями. Иначе от бомб загорелся бы слой. Тогда нас можно брать хоть голыми руками. Просто задохнулись бы от дыма.

Одним из наших передовых оборонительных рубежей стал высокий дом коллекционера Акакича. Купол из зонтиков погорел в первом же бою, зато с крыши открывался хороший обзор. Мы установили там мощную катапульту и бомбили вражеские позиции бутылками с зажигательной смесью. Боеприпасов имелось хоть отбавляй. Не зря я Акакича тогда заподозрил в радикализме. Под зонтиками у него был оборудован химический цех. Вместе с соратниками он там заливал свои коллекционные бутылки адским коктейлем. Когда на горизонте показались вражеские отряды, Акакич пошел к местному командованию и пожертвовал всю коллекцию на защиту родины. Вместе с домом. Разбираться с ее сомнительным происхождением не стали – инициативу одобрили, самого Акакича поставили в строй добровольцем. А кошку его рыжую съели. Я потом видел, как он плакал.

От голода мы жевали все подряд – жухлую траву, корешки, грибы, варили червей и жучков, которые на зиму еще не глубоко закопались. Кто-то придумал разваривать картон до состояния каши. Вкуса у нее почти не было, зато брюхо набивала хорошо. Правда, потом запорами маялись. Пробовали охотиться на крыс – с нулевым результатом. Твари, будто заговоренные, ускользали из любых ловушек. Я-то знал, в чем дело, – все-таки они разумные, хоть и тщательно это скрывают. А парни принимались искать в этом мистику, вспоминали дремучие суеверия. Поднимать тему «чужие среди нас» я не рискнул. Мог ведь за это попасть в лапы доброго доктора со снисходительным взглядом.

Но, несмотря на голодуху, настрой был боевой, даже азартный. Впечатление создавалось, что народ просто соскучился по настоящему делу. Всем уже осточертела эта тупая, беспросветная возня на почве зашибания бабла. Надоело строить общество цивилизованного базара. Утомились думать о том, как бы завтра пахнуть лучше, чем вчера. Народу хотелось высоты духа. Народ хмелел от свободы. Я думаю, настоящая свобода – это когда с оружием в руках защищаешь родину. И плевать, что нечего жрать.

Юшники осторожничали. Предпочитали забрасывать нас зажигательными бутылками, обстреливать из арбалетов и ручных катапульт и ждать, когда мы сдадимся. Рукопашную они навязывали нам редко. А если мы шли в лобовую – бывало иногда, сгоряча, – они почти всегда уходили от прямого столкновения. Отстреливались из своих окопов или просто драпали. Потом возвращались на позиции. Цивилизованные любят бряцать железками, демонстрировать преимущества вооружения и экипировки. Но не любят «грязного» боя лицом к лицу. Они слишком привыкли у себя там к комфорту и излишествам. Я уже сомневался, что они вообще умеют по-настоящему драться и побеждать.

В общем, завоевывать нас они не торопились. И им, и нам было ясно, что к зиме они возьмут нас измором. Кое-кто из наших уже поглядывал на Крепость с интересом определенного рода. У многих туда ушли жить близкие или знакомые, но раньше об этом как-то не принято было говорить. И вдруг оказалось, что Крепость прочно занимает мысли чуть ли не всех нас. Выяснились удивительные вещи. Каждый третий считал Крепость забытой родиной, каждый второй – выгодным союзником, каждый первый – явлением, достойным всяческого внимания. Коротко и ясно все это суммировал на стихийном собрании наш командир дядя Степа: «Вот так, значит, парни. Без Крепости мы никто».

С полгода уже ходили упорные слухи, что Петрович собирается посылать в Крепость делегацию, устанавливать официальные отношения. Да как-то все никак. У нас в роте считали, что необходимость назрела и скоро перезреет. Хотели даже послать главнокомандующему коллективное прошение. Дядя Степа сказал, что это нарушение военной субординации и зарезал инициативу. Зато разрешил, если увидим батюшку, пригласить к нам в гости. Но батюшки ведь тоже не бесплотные духи. Им от Крепости через вражеские позиции к нам пробираться только по воздуху можно было. Я все ждал, когда мне представится случай козырнуть моим тайным знанием. Подземный ход вполне бы сгодился для президентской делегации. Мокрым оттуда вылезти – это все-таки не то же самое, что через окопы цивилизованных перескакивать. Юшники ведь и поджарить могут, не спросив должности. Но случай все никак не подворачивался.

Боеприпасы у нас тоже подходили к концу. Из коллекции Акакича вообще оставалась только одна полка бутылок. Юшники подобрались слишком близко и бомбили нас запоем. Дом в любой момент мог запылать. Чудо, что до сих пор стоял. В тот день на катапульте сидели я и рядовой Шпала. Прикрывающих у нас не было – командир приказал снять оборону. Мы должны были расстрелять последние снаряды и тоже уходить. Дом, если сам к тому времени не вспыхнет, – поджечь.

Когда они закончились, я не заметил. Ору Шпале: «Снаряд!», прицел наведен, арбалетчики на нас чуть не строем прут, запаленные стрелы в стены всаживают. Шпала мне в ответ матерится: «Нету снарядов, …! Уходить надо, …, сгорим!!» И правда, чувствую – жарко становится. Дым снизу, из люка валит, снаружи огонь стены облизывает. «Уходим!» Шпала уже в люке, кричу ему, что катапульту надо забрать, он опять матерится. Соображаю, что нам ее не унести – эта дура тяжелая, пока будем спускать, заживо в шашлык превратимся. Под ногами уже крыша тлеет, дымки из щелей ползут. Ладно, скатываемся вниз. Выход заблокирован огнем. Кашляем, легкие будто кипятком ошпаривает. Бросаемся к окну – оттуда черное пламя лезет. «Спалимся, Мох!! Как цуцики сдохнем!» У Шпалы истерика началась, мечется между пустыми бутылками на полу, слезы из глаз от вонючего дыма. Уже горят стены, крыша вот-вот рухнет. Себя от жара не помню, срываю амулет с шеи, Крысобоев подарок. Ору старику этому, которого видел в глюке по воздуху гуляющим, чтобы вытащил нас, матерюсь тоже, глаза щиплет, слезы рукавом вытираю. И тут на меня падает потолок, тяжело бьет по затылку. Я валюсь с ног, теряю сознание.

Шпала меня дергает, трясет, пощечинами поднимает. «Уходить надо, Мох! Уходить!» И катапульту от меня оттаскивает. Оказывается, это она меня приложила, вместе с крышей свалилась. Из окна на нас вдруг прыгает здоровенная крыса, вцепляется зубами мне в ногу. Я отшвыриваю ее, вскакиваю – а вокруг уже целое толпище тварей. Откуда только повылезли, сволочи. От огня они бешеными стали, бросаются на нас, на одежде виснут, пальцы чуть не отгрызают. Шпала юлой вертится, стряхивает их. На мне уже штук пятнадцать висит, но не могу на них время тратить. Голыми руками раскидываю горящие потолочные доски, раскаленные, лопающиеся бутылки. Откуда-то знаю: где-то здесь должен быть люк, спуск под землю, ход в Крепость. Волосы на голове уже дымятся, от слез почти ничего не вижу, крысы жевать меня начинают, злые как чума. Наконец нащупываю металлическое кольцо, из последних сил рву на себя. Оттуда сразу сырой прохладой тянет, хорошо. Кричу Шпале, он не слышит, крысы его заели совсем. Подскакиваю к нему, толкаю, он летит в подпол. Я прыгаю за ним, еле успеваю захлопнуть люк, там уже стены падают, огонь везде. Шпала быстро сориентировался, идет вперед, крыс с себя срывает вместе с одеждой и кожей. Под землей они почему-то вялые делаются, я стряхиваю их и давлю ногами. Некоторые сами отваливаются и назад бегут, шипят от злости. Шпала повеселел. Хоть в темноте ни зги не видно, я чувствую, что он ко мне обернулся, улыбается: «Крысобой, эй! Мы сделали это! Мы ушли, Крысобой!»

Почему он меня Крысобоем назвал, я тогда не понял. Я ведь не рассказывал никому.

***

Я стою на стене Крепости и смотрю, как горит наша территория. Белый снег, черный дым, багровое пламя – по всему горизонту. На снегу – темные точки людей. Они тоже смотрят это грандиозное историческое представление. Не так-то легко расставаться с еще живым прошлым.

Повязку с головы уже сняли, волосы отрастают. Дышать легче стало. Только руки еще забинтованы, и на теле ожоги не до конца затянулись. Шпале повезло меньше. У него лицо обожжено, и один глаз расплавился, правая рука сгорела до кости. Когда нас отыскали под обломками крыши, думали – все, отвоевались ребята. Но мы живые были. Дыму наглотались, обгорели снаружи и внутри, потолком нас придавило, меня к тому же катапультой по черепу огрело – и живые. Парни потом рассказывали – они видели, как дом горел и крыша упала, и что мы уйти не успели. Только помочь не могли, цивилизованные слишком наседали. Они в тот день, наверное, решили все-таки прорвать нашу оборону. Командир, дядя Степа, после этой истории в чудеса уверовал. Я, наверное, тоже. Почти сразу, как на меня катапульта свалилась, ливанул сильный дождь. Огонь моментально прибило, вместо дыма густой пар повалил. Наступающие юшники прошли мимо, останавливаться не стали – тоже думали, внутри все дохлые. А через полчаса они побежали. Назад. Наши погнали их, как сидоровых козлов. Побоище было жуткое. Парни за нас мстили. За всех погибших. За всю войну эту, за цивилизованную подлость. Только никто не знал, почему юшники побежали. Они же сминали наши позиции в лепешку, напролом шли. И вдруг обратно дернули. Как будто испугались собственной чумовой храбрости.

А в обгоревшем кулаке у меня нашли металлическую пластинку на цепочке. Крепко зажал, долго вытащить не могли. Икона святого Сергия, подарок Крысобоя.

Неделю я лежал без сознания. За это время много чего произошло. Петрович наконец-таки снарядил послов просить Крепость о помощи. На окраину они прибыли вовремя – наши как раз накануне хорошо поработали, себя не жалели. Юшники были в разброде, в их цепи рваные дыры образовались. Через одну из дыр послов и пропихнули к Крепости. Цивилизованные только вяло огрызнулись, в драку не полезли.

На следующий же день из ворот Крепости повалила могучая сила. Когда мне рассказывали об этом, я жевал одеяло от досады, что пропустил такое грандиозное зрелище. Я представлял себе Крысобоя в полной боевой выкладке и раскраске, с его двуручной страшилкой, сияющей на солнце, – помноженного на тысячу или несколько. Никто не считал, сколько их было. Они смели цивилизованных, как крошки со стола. Юшники драпали, бросая оружие, даже не пытались сопротивляться. Нашим оставалось только пачками брать их в плен. За несколько часов весь север был очищен. А через пять дней война кончилась. Цивилизованные сняли осаду с территории и позорно бежали. Войско Крепости не стало их догонять. Нашим главнокомандующий тоже запретил преследовать врага за границами территории. Многие тогда посчитали это чуть ли не предательством, затаили обиду на Петровича. Его всегдашняя амбивалентность стояла уже поперек горла.

Но Петрович был мудр. Это только казалось, что он продолжает действовать по принципу «нашим и вашим». На самом деле все обстояло гораздо круче. От амбивалентности не осталось ни пылинки. События развивались стремительно, как и должно быть в такие моменты, когда историю ломают через колено.

Из Крепости пришла не только военная помощь. Оттуда везли продукты, одежду, медикаменты. Всех тяжелых раненых переправили в Крепость, меня и Шпалу тоже. Военный госпиталь в пятом круге. Здесь отличный уход, кормят вкусно, а главное, тепло. И топливо совсем не воняет, дерьмо тут не жгут. Иногда к нам приходят батюшки, разговаривают. Я привыкаю к ним. Они уже не кажутся пришельцами. Одному я рассказал о Марке. Он пообещал отыскать ее.