Чтение онлайн

Но почему-то из-под этого многого в конце концов вылезает жирное, неповоротливое, позорное слово «трус».

Харитон утешал меня, как мог. Ему-то что, у него все просто. У него Особый путь. Который, правда, неизвестно где находится, но это ерунда. Так, по его словам, и должно быть. Путь к Особому пути тоже особый. Невесть каким извивом мысли Харитон пришел к выводу, что я тоже особый. «Охренительный бизнес придумал, это раз». Он загнул палец. «Тайный ход в Крепость нашел, два». Второй палец. «А ты думаешь, этот ход всяким чайникам открывается?» Подумав, он загнул третий палец. «Это три». Я заинтересовался. «А четыре?» – «А четыре… четыре…» Харитон посмотрел мне в глаза и хлопнул по плечу. «Ты просто отличный парень, Мох. А это в наше гуманитарное время вещь очень даже особая. Вот тебе четыре». – «Спасибо, Харитон». Я растрогался и чуть было не пустил в стакан слезу. Но тут пришла его обременительная супруга и велела нам выметаться – она будет делать маску для лица. Мы забрали бутылку, переместились ко мне домой и продолжили. После этого отчетливо врезались в память только два момента. Первый – как мы пели про удалого казака Стеньку Разина. Второй – как в открытое окно просовывается рука в черной перчатке и берет со стола мой нож. Помню, удивился я не тому, чья это рука и зачем ей мой нож, а странному факту, что Харитон тоже видел мою галлюцинацию.

V.

О-ох…

Взяли меня еще тепленьким, в постели. Я мычал, отбивался, заехал кому-то в рыло и в ответ получил ногами по ребрам. От этого окончательно проснулся, узрел троих ангелов со зверскими физиономиями и попросил у них пива. Ангелы для порядку врезали мне еще пару раз по лицу, проорали страшные слова и ловко связали руки кандальным узлом. Не дав опомниться, потащили на улицу.

Вокруг моего дома стояла целая толпа. Вся улица сбежалась поглазеть, как меня ангелы пакуют. Посреди ровного фона голосов столбом к небу уходил пронзительный рев супруги Харитона. Вдруг рев сменился визгом, и перед глазами у меня с шипением мелькнуло смертельно опасное оружие – пять заточенных, в боевой раскраске женских ногтя. Ангелы спасли меня от покушения. Там, где раньше стояла моя лавка, лежало что-то бесформенное, накрытое простыней, гипнотизирующее. Я выворачивал шею, пытался выцарапать из себя умные мысли на этот счет. Не выходило. Все не мог понять, как вот эта кучка чего-то под простыней может быть моим другом Харитоном.

Потом были два километра позора. Меня вели по улицам, подбадривая пинками и рассказом о том, где и, главное, с какой пользой я проведу ближайшие пятнадцать лет. При виде КПЗ меня объяла тоска. А вам никогда не приходилось проводить время в большой желтой канистре с надписью «Молоко»? За мной захлопнули крышку. Внутри этого гроба можно было только сидеть или лежать. Единственное развлечение – вырезанное в боку канистры окошко, дававшее обзор для одного глаза.

Часов через несколько меня, упарившегося в собственном соку, из канистры вынули и доставили к оперу, который вел дело. Фамилия у опера была – Гвоздодер. Без лишних слов он выложил передо мной ножик и спросил, узнаю ли я его. Я, тоже без лишних слов, ножик узнал. Еще бы – на нем мои инициалы моею же рукой вырезаны – «МХ». При всем желании не отопрешься. Следующий вопрос опера с какой-то даже изощренной плавностью вытекал из первого. «Итак, вы признаетесь в том, что зарезали этим ножом своего приятеля?» – «А из чего это следует?» – раздраженно вибрируя голосом, поинтересовался я. «Из показаний свидетелей. Несколько человек заявили, что ночью из вашего дома раздавались пьяные вопли. Потом вас вдвоем видели возле дома. Один из свидетелей утверждает, что вы устроили драку и выкрикивали взаимные угрозы. Думаю, по пьяной лавочке вы даже не поняли, что совершили, вернулись в дом и завалились спать». Я внезапно разозлился. «Если ваши свидетели могли принять песню за пьяные вопли, то их показаниям красная цена – ржавая крышка». – «Ваша версия?» Опер закурил вонючий бычок без фильтра и дыхнул дымом мне в лицо. По его роже было видно: он настолько уверен в себе и в исходе дела, что ему даже ломать меня не нужно. А вонючий дым в глаза – просто многолетняя привычка, один из способов взаимодействия с подозреваемыми. «Мы ловили мою галлюцинацию». Опер не отреагировал. Для него такая версия была явно неубедительна и бездоказательна. «Черная рука украла со стола через окно мой нож. Мы пошли ловить ее. Может, и кричали что-нибудь при этом. Я пошел ловить в одну сторону, Харитон в другую. Кажется, потом мы столкнулись и упали. Но мы не дрались, это просто глупо. Я требую дать мне адвоката». Опер вдруг улыбнулся. Я посмотрел ему в глаза и похолодел. В его взгляде явственно и с подробностями разворачивалась вся картина моего преступления. «Значит, вы увидели руку, взявшую со стола нож. После этого вы оба вышли из дома, чтобы поймать ее. Вы выкрикивали угрозы, чем привели себя в возбужденное состояние. К тому же были хорошо разогреты алкоголем. Следите за моей мыслью? Набегавшись вокруг дома, вы столкнулись в темноте и упали. В этот момент вы подумали, что поймали свою галлюцинацию и ударили ее несколько раз, чтобы неповадно было. И даже не заметили, как испачкались в крови». Опер небрежно махнул рукой на мою рубашку. В канистре я несколько часов ломал голову, откуда на мне эти бурые пятна. Та легкость, почти виртуозность, с какой Гвоздодер объяснил их происхождение, потрясла меня до глубины души. «Ведь на самом деле рука, взявшая нож со стола, была вашей». – «Идите вы к черту!» – рявкнул я. «Меньше надо пить!» – грохнул в ответ опер и вбуравился в меня острыми зрачками. Как деревянный кол в вампира. «Я не убивал». – «А откуда вам это знать?» Нежный поворот вбитого в меня кола. Действительно, я же был вдребезги. А на пьяного как на мертвого – можно валить все. Я даже сам себе в такой ситуации верить не могу. Не могу? А вот хренушки. Моя совесть молчала как убитая (а уж ее-то я точно не убивал). Совершенно ясно помню, что рука была в черной перчатке. У меня таких никогда не водилось. У Харитона и подавно, он же художник, ему надо мир кожей чувствовать. Надо было.

В общем подписывать всю эту ахинею я отказался. Меня опять воткнули в канистру и велели размышлять о моем неправильном поведении. Вечером открыли люк, сунули в руки пожрать. Вывод был ясный, как взор любимой: меня подставили. Мешать я никому не мог, недруги, конечно, были, но смертельных – отродясь. Я перебирал всех, кому мог когда-либо нечаянно отдавить ногу или любимую мозоль. Пока не сообразил, что это верх самомнения. Если не сказать тщеславия. Почему я решил, что, убивая Харитона, целили в меня? Мое подсознание без колебаний приняло это как факт. Может быть, так я пытался избежать угрызений совести за то, что зарезали не меня, а моего безобидного, затюканного жизнью друга? За то, что я, с моей инстинктивной тягой к подвигам, не сумел помешать этому? Или это Харитон успел внушить мне чувство во-от такой моей особости, что я просто пытаюсь ей соответствовать, даже в этой пиковой ситуации? Если уж значимость человека определяется тем, сколько у него врагов и степенью их опасности, то… бла-бла-бла. При чем тут вообще Харитон. Нет, ничего он мне не внушал. Я же волк-одиночка, мне положено быть не таким как все. Стоять на виду у толпы, но сильно в стороне. Мое одиночество для них недосягаемо, и никто не знает, чего оно стоит мне…

Ну вот, самому себе начал плакаться в жилетку. Оно вроде бы и понятно. Укатали сивку крутые горки. Ну очень крутые. Нет, так дело не пойдет. Я теперь как никогда нужен себе сильным, свежим и не помятым. Никто другой меня из дерьма не вытащит. Я улегся на дно канистры, положил под голову руку и заказал себе красивый, волнующий, немножко адреналиновый сон. Угадайте, чем мы с Маркой в нем занимались.

***

Утром после дрянной каши на руки мне опять надели веревку и куда-то повели. Далеко и со всеми предосторожностями, положенными при конвоировании особо опасных преступников. Спрашивать, конечно, было бессмысленно, не стал я нарываться на лишние грубости. Но чем дальше, тем дорога делалась интересней. Спальные трущобы остались далеко сзади, по ухоженным улицам шуршал деловито-суетливый средний класс. Впереди торчали высокие крыши вип-района. Не доходя до него, мы повернули в сторону делового центра. От вип-рая он отличался тем, что заржавленные вагоны, автобусы и машины здесь были отделаны не под квартиры, а исключительно под офисы. Щупальце Цивилизации, пробующей на вкус нашу территорию. Геракл, разрывающий пасть кому-то там.

Попетляв, два моих конвоира остановились возле черного «лендкрузера», недавно покрашенного, с затемненными стеклами. Охранник в галстуке доложил через окошко. Дверца за мной закрылась, трое братцев-кроликов остались снаружи.

Хозяин офиса сидел на переднем сиденье, спиной ко мне. Из узкого зеркала смотрели усталые, все в жизни видавшие глаза. Таким глазам полагается быть добрыми, уж не знаю, откуда этот стереотип. Только доброты в них как раз и не было. Я тут же подумал, что этому человеку нужно на сеанс к доктору Горбатому. Лечиться от трагического разлада между природой сущего и завышенными представлениями о собственном месте внутри оного сущего. Вдохнул бы дым паленого гуано и сразу понял, что все стоящие перед ним мировые проблемы – оно самое.

«Вы уже догадались, что ваш друг умер из-за вас?» – заговорил он. «Вот только не надо грязной лирики, – сразу же взорвался я. Сказывалась-таки ночь в холодной канистре. – Говорите, что вам от меня надо, и не лезьте в душу». – «До вашей души мне нет дела. Все, что мне нужно, это ваше благоразумие». – «Это я понял. Что, другого способа не было, кроме как сажать меня в тюрьму?» Он небрежно пожал плечами. «Этот, другой – какая разница? Впрочем, думаю, в вашем случае перспектива пятнадцати лет в тюремной яме – лучшая гарантия благоразумия. Нам известно, как там умеют лепить фанатиков, готовых умирать ни за что. А вот захотите ли вы заживо гнить под землей?» – «Допустим, не захочу. А «там» – это где?» В последнее время я побывал в разных местах, где могли лепить фанатиков. На сеансах того же доктора Горбатого, например. Или в той радикальной организации, для которой, если не ошибаюсь, Акакич собирал свои бутылки. Да мало ли где. Само это щупальце Цивилизации, где мы находились, с равным успехом плодило жабродышащих радикалов-фундаменталистов.

«Там – это в Крепости. Очень советую вам не притворяться слабоумным». Так. Понятно. Харитон, трепло интеллигентское. Я-то ему по дружбе, а он, оказывается, всему свету по секрету. Говорила ведь бедолаге супруга – молчи, за умного сойдешь. Не послушался, дуриком на тот свет отправился. Земля ему пухом. «Ваша цена?» – «Уже лучше. Серьезный мужской разговор. Не волнуйтесь, свобода будет стоить вам лишь небольшой услуги. Вы покажете место, где начинается подземный ход в Крепость».

Я задумался. У этой небольшой услуги, по всему судя, могли быть большие последствия. Для меня лично. Понятно ведь, Харитона убрали не столько ради гарантий, сколько из-за длинного, глупого языка. Нет, конечно, этот язык оказал им услугу, рассказал о подземном ходе. Но они не хотели, чтобы эту же услугу он оказывал еще кому-нибудь, трубил на весь ареал, оповещая мирное население. А чем я в их глазах отличаюсь от Харитона? Сгноить меня в тюрьме после того, как стану не нужен, – самое гуманное для них. Но что-то мне не верилось в их гуманность. «…долг честного гражданина и патриота. Вы ведь патриот?» О чем это он? Ах да, мистический враг, скрытый за высокими толстыми стенами, не дающий расцвести розе мира. Тоже где-то там скрытой… Так вы говорите, не бывает их?

На потолке офиса в тонких петельках висели две скрещенные сухие розы. Над передним стеклом к обивочной ткани была приколота крупной булавкой бабочка «мертвая голова». Конец булавки загнут в треугольник со стрелочками. Я поискал чего-нибудь еще в том же роде. Нашел вставленные в карман на дверце ножницы и маленькую лопатку. Излишняя страсть к символам – слабое место всех тайных обществ. Хотя какое оно, к йетям, тайное. Самая лучшая конспирация – это когда о тебе знает каждая собака. Причем только то, что ты сам ей о себе рассказал.

А ведь совсем недавно я почти любил их. Благодаря им я мог заработать кучу денег – сдавая в прокат книжку о них. Как говорится, любовь зла.

На розу мира мне было плевать с высокой крыши. Если кому-то нравится думать, что Крепость мешает нам наращивать культурный слой и превращаться в Цивилизацию, это не моя проблема. Я-то считал, вольные цветочники просто завышают себе этим самооценку. Сваливают все на врага, потому что наша безразмерная территория ни в какую не поддается их ритуальным магическим воздействиям. И тупая уголовщина прет из ушей от обиды.

«Ладно, уговорили. Покажу. Только руки развяжите». Вообще-то мне тоже по роли полагалось потребовать гарантий – моей свободы. Но противно было разыгрывать чайника, я хотел оставаться собой. И все-таки перехитрить их. А требовать гарантий у сильных мира сего не только бессмысленно, но и опасно. Очень уж велик соблазн поверить оным гарантиям.

«Похвальная трезвость мысли», – заметил он и опустил окно. Один из конвойных шустриков по щелчку пальцев хозяина снял с меня веревку. Я стал разминать запястья. «Когда пойдем?» – «Где это место?» – «Километров десять на юг. Идти часа три». Он подумал, опять окошко опустил, подозвал своего охранника. Пока они общались, я незаметно вытянул из дверного кармана ножницы и сунул в ботинок под штанину. Металлическую лопатку пристроил в другом ботинке. Дешево они меня не получат. Уж я им устрою древнюю мистерию с посвящением и тайным словом мастера. Как там в книжке было? Царь Соломон пожелал разбить возле дворца прекрасный сад, пригласил для этого самого искусного в мире садовника. Великий Мастер знал тайны ремесла и секретные слова, которые помогали растениям быстрее набирать цвет. Однажды два его помощника коварно захотели узнать секреты мастерства и подстерегли садовника. Но он отказался выдать им свои тайны. Тогда они зверски убили его садовыми ножницами и лопатой. Тогда же, надо полагать, роза мира завяла и скрылась с глаз долой.