Чтение онлайн

Азарт мой начал стремительно иссякать. Но поворачивать поздно, я уже слез с горки и спускался в котловину. Наверняка он наблюдал за мной сверху. Уронить себя перед розовощеким вьюношей было непозволительно.

Подходить близко я не стал. И в ареале-то они омерзительны, а тут… Что сверху казалось серым ковриком, внизу превратилось в то, чем оно и было. В страхолюдство. Гигантские крысы бегали друг по дружке в три слоя. Прямоходящие – ростом мне по грудь – прокладывали себе дорогу, работая направо-налево хвостом, как кнутом. Надо мной пролетела тварь с упыриной мордой, размах крыльев – метра четыре. Звук, который она издала, я скорее почувствовал, чем услышал. Было ощущение, будто я разваливаюсь на части и мясо отделяется от костей. Я зажал уши ладонями и упал на землю. Моментально меня окружила толпа крысоидов, в основном прямоходящих. В промежутках между ними набились в несколько слоев пресмыкающиеся крысюки. С воздуха свет закрывали штук десять летучих. И все это шипело, свирестело, выло, било хвостами, хлопало крыльями и демонстрировало когти. Мне стало очень неуютно, я понял, что сделал глупость. Попытался заговорить с ними как культурный человек с культурными… э? Они мою попытку не засчитали и продолжали шипеть. Мне пришло в голову, что если они когда и были сверхразумными, то оч-чень давно. А сейчас даже на условно-гуманоидных не тянули. Натуральный зверинец.

Я уже хотел спасаться позорным бегством. Но вдруг в их шипении мне послышались членораздельные звуки. «Чччеловекхх… пришшшшел… ссссам… хххорошшшшо». Я радостно закивал, ткнул в себя пальцем: «Я человек. Хороший человек. Мир, дружба, прогресс. От лица всего культурного человечества… в моем лице выражаю… черт». Они меня не слушали и напирали все сильнее. Кольцо сжималось. Сверху меня уже лупили по голове крыльями. «Тот ссссамыййй… не хххотел… принять печчччать на ссссебя… гнусссныййй чччеловекхх… ссссмерть ему… ссссмерть». И они навалились на меня всей злобной кучей. Били, рвали, царапали. Кажется, я орал. Шансов не было никаких. Через минуту от меня остались бы только тряпочки.

Он появился вовремя. Сквозь весь этот свиристящий гам я услышал его удалой молодеческий голос: «А ну пошли вон, твари. Сказано же: расточатся враги Его. Что за уроды, ей-богу… А-а, не нравится мой меч, мерзкая харя? В святой воде закаленный… Давай, давай, чеши отсюда… Эй, ты там жив?» Я что-то прокряхтел в ответ. На мне еще сидело несколько десятков крыс, но этих я уже и сам мог стряхнуть. Глазам предстала героическая картина: мой спаситель размахивает своей двуручной дрыной, от которой в ужасе разбегаются и разлетаются крысюки. Некоторые по пути теряют части себя, истошно верещат. В воздухе плавают клочья шерсти и планируют куски крыльев. «Уходи, – кричит он мне. – Я их задержу». Да, кажется, помощь ему точно не требовалась. А из меня и помощник был никакой. Все тело, как продырявленная канистра, сочилось кровью. Не оглядываясь, я поковылял к нашей горке.

Он нагнал меня минуты через три. Велел, чтобы я оперся на него, помог идти. «Ну что, убедился, герой? Я предупреждал». – «А кто говорил, что они добрые?» – «Я сказал – гуманисты. Большая разница». – «Еще ты сказал, что они наши хозяева. Ты за свои слова отвечаешь?» Он усмехнулся. «Отвечаю. Тебе не нравится слово «хозяева»? У вас сейчас в ходу другое – «менеджеры». Можешь считать их вашими менеджерами». – «Они гнусили про какую-то печать». – «А, это. Свободное и добровольное волеизъявление. Знакомое дело. Ты отказался?» Я почувствовал в его вопросе удивление и уважение. «Если это тот козлиный знак, то да, отказался. Не люблю, когда темнят. А что он означает-то?» – «Волеизъявление». – «Ну хоть ты не темни. По поводу?» – «По поводу твоего послушания хозяевам, тьфу, менеджерам. И почитания их». – «Чего ты заладил – хозяева, менеджеры. В ареале про них ничего неизвестно. Демократия у нас, слышал про такое? Почитание хозяев вместе с самими хозяевами давно ликвидировали». Он остановился дать мне передохнуть. «Тебя как зовут?» – «Мох». – «Мох? Подходяще. Весь ты какой-то замшелый, дремучий». – «Скажи спасибо, что я еще и помятый, а то бы ты зубов сейчас не досчитался, – огрызнулся я. – Не посмотрел бы я на твою страшную железку». – «Правда? Не обижайся. Просто вам не все говорят. О хозяевах кое-кому у вас хорошо известно». – «Юным натуралистам?» – буркнул я и пошел дальше. Он опять повесил меня на себя. «Для кого, думаешь, у вас там храм строят?» – «Какой храм?» – «Так называемый дворец свободы. Храм почитания хозяев».

А ведь точно. Тот заморыш-брахман со стройки с крысиной мордой – чуть-чуть облагороженная версия здешних прямоходящих. Пальто надел – сошел за человека. Не зря он мне сразу показался гнусным и опасным.

Молча мы взобрались на верхушку горы. Он достал из своей сумки аптечку и принялся меня лечить. Сначала водой из склянки зачем-то брызгал, потом йодом мазал. Чтобы не щипало, дул как на маленького. «А почему они в открытую не объявятся в ареале? – размышлял я. – Если мы реально от них зависим, если они поставляют нам культуромассу, на них же и так молиться будут. Без всяких храмов». Он хмыкнул. «Ты видел их – будешь теперь на них молиться?» – «Я?! Да лучше я в дикие люди пойду». – «Вот-вот. И ты не один такой. Им это отлично известно, поэтому и прячутся. Они еще недостаточно подготовили вас для радушной встречи». – «А как это они нас готовят?» – поинтересовался я. «Ну, разными способами. Есть, например, такая фантомная штука – общечеловеческие ценности, они же – либеральные…» – «Никакая она не фантомная, – перебил я, – а очень даже реальная. Из культурного слоя добывается».

Он залепил на мне последний пластырь, убрал аптечку и достал фляжку. У него их, оказывается, две было. В одной просто вода, правда, вкусная, не как у нас, в этой – какая-то брага с яблочным вкусом. Мы сделали по паре глотков. Потом он еду разложил на тряпочке – мягкий пахучий хлеб, сыр без плесени, большая, между прочим, редкость, и огромные яйца – в несколько раз крупнее птичьих. «Это чьи?» – спросил я, не рискуя пробовать. Может, они тут гнезда летучих крысюков разоряют, я эту пакость есть не буду, даже после тюремной баланды. Он заржал и сказал, что куриные, есть, мол, такая птичка. А потом погрустнел и опять стал меня учить, пользуясь моим лежачим положением. Я был слишком вялый от усталости и потери крови, чтобы сопротивляться.

«Они везде, эти твари. Просто у вас не принято их замечать. Мы сдерживаем основную массу, но иногда даже крупные особи прорываются. О мелких не говорю. Эти пачками на мусоровозах разъезжают». – «На чем?» – не понял я. «На мусоровозах». – «Это что за штука?» – «Это та штука, на которой ты сюда приехал». Я, наверное, в этот момент покраснел. Или побледнел. В общем сделался раздраженным и оскорбленным. Даже силы появились для отпора. «Если твоему пониманию недоступны особенности чужой культуры, нечего с поучениями лезть». Он подумал и сказал: «Ты прав. Нужно говорить на одном языке. Например, ароматизаторы. В чем их смысл?» – «В том, чтобы их было много, непонятливый какой, – буркнул я. – Чтобы жизнь стала благоухающим садом. Тогда, если верить футурологам, настанет конец истории». – «Угу. А это что значит?» – «Кончится Новое время, наступит Ароматическая эпоха вечности. Ничего больше не будет меняться. Ты что, в школу не ходил?» – «В вашу не ходил. Эпоха вечности, значит. Угу. Вот тогда они у вас и объявятся, хозяева. В конце времени. Когда вы весь свой культурный слой переведете в общечеловеческие ценности». Я не удержался и фыркнул. «Круглое невежество. Культурный слой не может быть никогда переведен. Это бесконечный замкнутый процесс. Слой обогащает и расширяет круг либеральных ценностей. А растущие ценности вызывают утолщение слоя – по закону его прибавления». – «Это у тебя полное невежество. Пока не наступил конец времени, о бесконечности не может быть речи. После критической точки этот ваш круг разомкнется. Ценностей будет уже столько, что они вас затопят. Тогда и придут менеджеры – наводить новый порядок. Вот после этого будет вечность. Вопрос только в том, чтобы попасть в нужную вечность». – «А что, их много, вечностей?» – «Вообще-то две. Но выбирать тебе уже не дадут». – «Вот и хорошо, – пробормотал я, почти засыпая. – Не люблю выбирать».

Мне приснилось, что он накрыл меня одеялом и сказал: «Спи». Потом взял свой жуткий меч и стал его чистить. «Ты уже это сделал». Я сел и протер глаза. Одеяло сползло на траву. «Как тебя зовут?» – «Крысобой. – Он поднял вверх клинок и поймал им последний луч солнца. – А мой меч я зову Белым Барсом».

Я беспробудно проспал до утра. Крысобой разбудил меня, дал поесть и сказал, что возвращается в Крепость. На горку поднялся его сменщик, они обменялись короткими и непонятными фразами. Сменщик выглядел почти так же, в походных мехах и с разрисованным лицом, только постарше. С такой же двуручной пилой. Я вызвал у него немногословное изумление и, кажется, брезгливую жалость. Крысобой весело объяснил ему, что я раненый герой и не совсем пропащий человек. Потом спросил, пойду ли я с ним или желаю остаться. Я ответил, что нам по пути, я должен вернуться на родину – там сейчас война. Крысобой и его сменщик загадочно перемигнулись, как будто им все про нашу войну ясно. И даже больше чем все. Я понял, что я в этом обществе лишний, дожевал последний кусок и пошел вниз.

У подножия горки я вспомнил, что не знаю, куда идти. Сел и затосковал, глядя в серое небо. Может быть, от моей родины уже ничего не осталось, думал я. Огромное пепелище, по которому бродят тени людей, рыскают мародеры и ходят строем оккупанты. Голодному населению предлагают задешево вербоваться на строительство храма. Туда же идут бесконечные обозы с глыбами из каменоломни. Партизан объявляют террористами и методично вырезают. «Ты чего такой мрачный?» – передо мной стоял Крысобой с мешком за одним плечом и мечом за другим. «Не знаешь, как там?» Я поднялся с травы. Он сразу обо всем догадался, повернулся и пошел впереди. Я за ним. «Нормально. Держатся. Пока. Оружия маловато». Мне полегчало. «Да, с оружием у нас плохо. Когда с Треугольником дружить начали, почти все склады ликвидировали. Чтоб друзья не обиделись». – «А вы почему на них не обиделись? Они-то свое только пополняли». Мне вспомнился Галоша, который готовился к войне и запасался продуктами. Все считали его идиотом, а он один умный оказался. Такой мы народ. Наш идиотизм не отличишь от мудрости. И наоборот.

Перед глазами у меня бултыхался меч Крысобоя, чуть не по земле царапал. Хорошая вещь, устрашительная. На всяких уродов с таким – за милую душу. Если еще научиться махать им, и желательно по врагам, а не по себе. Смотрел я на этот меч, и в голову закрадывалась удивительная мысль. Совсем даже для меня нехарактерная. В пятом круге Крепости я видел много казарм. Крысобой и его сменщик, кажется, отличные вояки. Кроме них, на здешних горках, наверное, еще много таких. Крысобоев. То есть в воинственности Крепости и хорошей подготовке ее бойцов у меня сомнений не было. А вот как сцепить две эти вещи – нашу войну с Цивилизацией и боевую силу Крепости…

В общем, я ему все так и выложил. Прямо и без всяких там. Еще приплел то, что мне Савелий наговорил. Про одно целое, которым когда-то были Крепость и наша территория. С подтекстом: родственников забывать нехорошо, помогать им надо в трудную минуту. Крысобой подтекст отлично прочитал и говорит, усмехаясь: «Чья бы корова мычала. Сколько времени вы от нас открещивались, отдельностью своей хвалились? Это вы нас забыли. А мы без приглашения встревать не можем. Батюшки водой территорию вашу чистят от погани, так вы и на них коситесь. Если попросите – дадим помощь».