Чтение онлайн

Я собрался с силами, оторвал лицо от подушки и побрёл в душ. Я включил воду погорячее, почти до ожога, и подставил лицо под почти кипящие струи, надеясь, что они смоют и остатки усталости, и назойливые мысли. Мыло пахло резко и безлико, и я тёр кожу до красноты, словно пытаясь стереть сам факт последнего часа. Отсос как акт примирения… Кто вообще придумал такие правила игры? Я из нашего мира такого не помнил. Точнее, не довелось попробовать.

Одевшись в чистое, я с некоторым опозданием вспомнил, зачем вообще изначально направлялся из Питомника — за деньгами. К директрисе. Прекрасно. Как раз тот визит, которого мне сейчас не хватало.

Дорога до её кабинета пролетела в тумане. Я механически отвечал на кивки редких студентов, но мысли были далеко. В голове крутился один вопрос: «Сколько стоит отсос графини в этом мире?». Ответ меня пугал.

Кабинет мадам Вейн, как всегда, встретил меня томной, пряной атмосферой дорогих духов, старого пергамента и чего-то ещё, электрического и опасного. Сама директриса полулежала на своем кушетке в струящемся шелковом халате цвета спелой сливы, лениво перелистывая страницы какой-то массивной книги.

— Ах, мистер фон Дарквуд, — её голос был томным, как мёд. Она медленно подняла на меня свои сапфировые глаза, и мне показалось, что в их глубине мелькнула искорка насмешливого понимания. Словно она уже всё знала. Возможно, и знала. — Я слышала, Вы неплохо справились с нашими… питомцами. Мартин был в некотором восхищении. Для него это высшая степень одобрения.

— Старался не быть съеденным, мадам, — буркнул я, чувствуя себя неловко.

— И это уже большое достижение, — она улыбнулась, обнажив идеальные белые зубы. — Заслуживает награды.

Она ленивым движением руки указала на небольшой кошель из тёмной кожи, лежавший на краю стола.

— Ваше жалованье. Надеюсь, Вы продолжите радовать нас своим… уникальным подходом.

Я взял кошель. Он был на удивление плоским и лёгким. Внутри, на бархатной подкладке, лежали две хрустящие бумажные купюры. Я вытащил их и рассмотрел.

Десять крон. Две штуки. На каждой была изображена какая-то суровая бородатая физиономия в орденских регалиях и сложный виньеточный узор. Выглядело солидно, но что это значило в реальности? Хватит ли это на обед в городе? На неделю обедов? На новый плащ? Я честно не знал. В мире, где всё казалось либо безумно дорогим, либо доставшимся просто так, понятия о ценах у меня полностью отсутствовали.

Двадцать крон. Много это или мало? Я судорожно сунул купюры в карман.

— Благодарю Вас, мадам Вейн, — пробормотал я, делая шаг к отступлению.

— Не торопитесь, милый, — она остановила меня, и в её голосе вдруг прозвучала сталь. — Ваш дар… он требует питания. Сильные эмоции. Страсть. Ярость. Отчаяние. Или… удовлетворение. Помните об этом. И будьте осторожнее в его… проявлениях.

Она снова уткнулась в книгу, явно давая понять, что аудиенция окончена. Я вышел, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Она точно знала. Чёрт, знала ли она вообще всё?

Я закрыл за собой тяжёлую дверь, прислонился к прохладной каменной стене коридора и зажмурился, пытаясь перевести дух. Двадцать фантастических крон жгли карман. Слова директрисы жгли сознание.

И тут я услышал лёгкие, торопливые шаги. Знакомые шаги. Я открыл глаза.

Из противоположного конца коридора, казалось, появилась из самого воздуха Катя Волкова. Она шла быстро, с привычной прямой осанкой, но во всей её фигуре читалась какая-то тревожная собранность. Увидев меня, она замерла на месте, словно наткнулась на невидимую стену. Её широко распахнутые голубые глаза удивлённо и растерянно скользнули по мне, потом по двери директрисы за моей спиной.

— Ты тут… — прошептала она, и её голос, обычно такой твёрдый и уверенный, дрогнул, стал тише и беззащитнее. Она выглядела потерянной. — … а я искала тебя повсюду. Ты обещал… сегодня… после пар…

Она не договорила, но я понял. То самое идеальное, вымученное расписание. Практика. Наше с ней единственное официально разрешённое время, ради которого она, похоже, специально меня искала.

В голове пронеслось: «Жанна разве тебе ничего не сказала?» — но я вовремя поймал себя на языке. Сказать это — значит признаться, что между нами троими есть какая-то общая история, какая-то связь, которую Катя ненавидела и которую, вероятно, боялась.

— Как ты и сказала, — начал я, и мой голос прозвучал устало и плосковато, без привычной дерзости. — Ты составляла это расписание пьяной. Я принял всё это за шутку. За глупость. Так что…

Она не дала мне договорить. Её вопрос прозвучал не как требование, а как что-то хрупкое, что она сама боялась выпускать из уст.

— Ты со мной не пойдешь в субботу?

Я вздохнул, глядя куда-то мимо её плеча, на холодную каменную стену коридора.

— У меня пока что нет планов. И… один человек ждёт моего звонка. Так что скорее всего — нет. — Я наконец посмотрел на неё. — Да и что нам делать там вдвоём? Все же подумают, что мы встречаемся.

— Да какая разница, что подумают другие?! — вспыхнула она, и в её голубых глазах мелькнул знакомый огонь, тот самый, что заставлял первокурсников трепетать.

Я горько усмехнулся.

— Ага, конечно. Практически вся академия уже думает, что я тебя вчера изнасиловал. Прям чувствую, как всем абсолютно похуй на это. Очень верю.

— Я им всё объясню! — её голос снова стал тише. — Скажу, что ты не такой.

— И все тут же решат, что я тебя заставил это сказать. Нет уж, — я покачал головой, ощущая во рту привкус горечи и усталости. — Давай лучше просто… держаться подальше друг от друга. Продолжай кричать на меня и вести себя как положено старосте. Всем будет проще.

Катя замерла. Она не ушла. Она просто стояла, впиваясь в меня взглядом, и я видел, как что-то в ней ломается. Какая-то последняя внутренняя перегородка. Я сделал шаг на встречу к ней, потом ещё один, сократив расстояние между нами. Она не отпрянула. Её глаза, широко распахнутые, были полны такой бури, что я едва мог её выдержать.

— Сама же сказала в столовой, — мои слова прозвучали тихо, почти шёпотом, — что я тебе не нравлюсь…

Я не успел договорить, до конца выложить свою колоду карт.

— Струсила… — её шёпот был едва слышен, словно она сама боялась его услышать.

— А? — я не понял.

— Струсила… — повторила она, ещё тише, и это было похоже на признание, вырванное с корнем. И тогда я увидел их. Слёзы. Они не хлынули потоком, не исказили её лицо. Они просто выступили на глазах, наполнив их водой, сделав огромными и беззащитными. Две одинокие капли повисли на ресницах, отяжелевшие от обиды, стыда и чего-то ещё, чего я не мог понять.

Она стояла и не плакала по-настоящему. Она просто позволяла мне видеть это. И в этом молчаливом разрешении было больше правды, чем во всех её криках и упрёках.