Курский перевал
Шрифт:
Сигнал воздушной тревоги на этот раз оказался ложным. Группа бомбардировщиков, как уточнил Столбов, пошла не к Прохоровке, а вдоль автомагистрали, устремляясь на обороняющиеся там танковые части Катукова.
«Наступает восточнее Белгорода, бросает авиацию на автомагистраль, где все эти дни продолжались решающие бои, а под Прохоровкой тихо, — раздумывал Федотов. — Что это, случайность или преднамеренные действия, чтобы отвлечь внимание командования от Прохоровского направления?»
Федотов не успел ответить на этот вопрос, как позвонил сам командующий армией, предупредил:
— Не обольщайтесь тишиной! Есть все основания предполагать, что главный удар противник нанесет именно на Прохоровском направлении. Так что будьте начеку!
Федотов всегда старался как можно реже отвлекать своих подчиненных телефонными разговорами и звонил им только в случае крайней необходимости. Теперь такой необходимости не было, но он все же взялся за телефон. Командиры полков были на местах. Он, так же как и его командующий, предупредил их об усилении бдительности и сказал, что главный удар противника ожидается на Прохоровском направлении.
Шел уже девятый час утра, а противник никаких признаков подготовки к наступлению не проявлял. Получая сведения по авиационной радиосети, Столбов докладывал, что восточнее Белгорода идут тяжелые бои, а на автомагистрали усиленно действуют фашистские бомбардировщики.
— Только главные силы нашей авиации еще не брошены в дело, — добавил он, — сам Красовский предупредил, чтобы я был наготове принять руководство воздушными боями.
— Пока в воздухе чисто, давайте позавтракаем, — предложил Федотов, увидев своего ординарца с котелками.
— С превеликим удовольствием! — согласился Столбов и, вдруг сдвинув широченные брови, скороговоркой добавил: — Кажется, и позавтракать не успеем и обедать не придется. Орел, Орел! Я — Чайка-два, я — Чайка-два, — поспешно схватив шлемофон, встревоженно заговорил он, — прошу подготовить группу номер один, прошу подготовить группу номер один.
Пристально посмотрев на юг, Федотов понял причину внезапной тревоги авиатора. Там в разрывах между облаками едва заметно темнели крохотные, все увеличивающиеся точки. Оттуда же доносился наплывающий гул моторов.
Столбов, неотрывно глядя в небо, вызывал то Орла, то Метеор, то Комету, то упрашивал и уговаривал, то кричал и ругался, обвиняя кого-то в медлительности, нерасторопности, в позорном неумении действовать решительно и быстро. По его переговорам Федотов понимал, что сейчас на наших аэродромах готовились к взлету и уже взлетали звенья, эскадрильи, полки, а может, и целые дивизии истребителей. Но все это было еще где-то там, далеко на аэродромах. А здесь фашистские бомбардировщики уже подходили к линии фронта и встречь им уже начала бить наша зенитная артиллерия.
— Да где же ваши истребители? — не выдержав, закричал Федотов, когда из-за облаков вывалились штук пятьдесят «юнкерсов» и с ревом устремились вниз.
— Вижу вас, вижу! — кричал Столбов. — Заходи от солнца, заходи от солнца! Правее, правее к западу! Правильно. Атакуй!
Федотов напряженно смотрел и нигде не видел тех истребителей, которыми командовал Столбов. Только когда один за другим задымили четыре бомбардировщика, он заметил крохотные фигурки юрких «ястребков», стремительно нырявших то в облака, то из облаков.
— Орел, Орел! Я — Чайка-два, я — Чайка-два! — все так же настойчиво кричал Столбов. — Прошу поднять вторую группу. Прошу поднять вторую группу.
В воздухе стало невообразимо тесно от звуков. За облаками, в облаках, ниже облаков отчаянно взвывали моторы, трещали авиационные пулеметы, резко татакали пушки. А на земле между совхозами «Комсомолец» и «Октябрьский» и дальше, до Прохоровки, широченной полосой полыхали взрывы. Совхоз «Октябрьский» потонул в сплошном дыму. Часть полосы взрывов, как видел Федотов, захватила и его дивизию.
— Опять Поветкину жарче всех, — проговорил Федотов, глядя на все нараставшие взрывы.
— Орел, Орел! Я — Чайка-два, я — Чайка-два! — все отчаяннее и жестче кричал Столбов. — Прошу поднять третью группу. Прошу поднять третью группу
Рев и треск в воздухе достигли, казалось, предела. Уже в разных местах, врезавшись в землю, догорали сбитые самолеты. Истребители, бомбардировщики переплелись в сплошном мелькании с трудом уловимых теней. Но взрывов на земле заметно уменьшилось. Дым над совхозом «Октябрьский» рассеялся, и открылось сплошное бушующее пламя. Там, видимо, не оставалось больше ни одного уцелевшего здания.
И сразу же, как только стихли взрывы бомб, залпами ударила артиллерия противника.
— Огонь гаубицами и тяжелыми пушками! — приказал Федотов своему командующему артиллерией, сразу поняв, что с этого момента начались главные события на земле. Он поспешно взглянул на часы. Было ровно половина десятого.
От совхоза «Комсомолец» донесся рев танковых моторов. Взревели танки и в других местах. Сквозь клочья дыма Федотов увидел перед полками Поветкина и Аленичева вражеские танки.
— Заградогонь перед Поветкиным и Аленичевым! — приказал он командующему артиллерией.
Сразу же ударившие гаубицы и тяжелые пушки накрыли взрывами атакующие танки. По всему фронту били противотанковые пушки и минометы, взахлеб трещали пулеметы, кое-где слышалось приглушенное аханье гранат.
Федотов, отбросив бинокль, смотрел на разгоравшуюся борьбу и по неуловимым, ему самому непонятным признакам понимал, что в его полках пока все благополучно и противнику нигде не удалось достичь успеха.
— Бросаем штурмовиков! — прокричал Столбов. — Сейчас ударят перед всем фронтом.
— Давай, давай! — ответил Федотов. — По огневым позициям артиллерии, обязательно по огневым позициям!
Столбов в ответ утвердительно закивал головой, продолжая говорить со своими Метеорами, Чайками, Кометами.
Вскоре парами, четверками, шестерками из-за облаков вырвались штурмовики и с ревом, бомбя и поливая противника пулеметно-пушечным огнем, пронеслись перед линией фронта.
— Начинай второй заход! — командовал по радио Столбов. — Бей по огневым позициям артиллерии! Видишь огневые позиции? Так бей, бей насмерть!