Чтение онлайн

— Воспаления вроде нет, — сообщил я, накладывая на рану и вокруг нее новый толстый слой мази. — Но нужна повязка и, желательно, полная иммобилизация конечности.

Она отвела фонарик в сторону, став почти невидимой в темноте.

— Отвернись.

Я послушно развернулся и принялся лицезреть башенные внутренности. Спрашивать о том, для чего это нужно, я не стал.

Шорох одежды, еле слышное звяканье пряжки от ремня. Приглушенный стук осторожно положенного на пол увесистого предмета. Потом треск разорванной ткани.

— Думаю, это сгодится.

Повернувшись, я увидел, что она держит в руке бинт и рулончик пластыря.

Короткий рукав блузки, наполовину разрезанный пулей, теперь был разорван полностью.

Мази у меня было достаточно. Сделав тампон, я наложил его сверху и прикрыл сложенным вчетверо куском бинта. Несколько полосок пластыря довершили дело. Но когда я собирался наложить более массивную повязку, затрудняющую движения, она отстранилась.

— Этого не надо. Достаточно и так.

Я попытался возразить:

— Если ты будешь двигать рукой, рана не заживет.

— А если я не смогу ею двигать, то сама погибну.

Контраргументов у меня не нашлось. Зато в свете фонарика я увидел еще кое-что.

Длинный порез на боку, довольно высоко — на уровне средних ребер, прямо под грудью.

Что это?

Должно быть, я произнес вопрос вслух, потому что Лиза ответила:

— Наверное, чиркнуло пулей.

Пулей?

Она взглянула мне прямо в лицо. Глаза не блестели в свете фонарика, его луч отражался лишь двумя яркими золотыми точками, за которыми, глубоко-глубоко в бездонной темноте сияли россыпи теплых звездочек.

— Скорее всего, пулей. Когда в меня стреляли.

Порез был острый и тонкий, не похожий на тот, что на плече. Возможно ли, что его оставила пуля от полицейского «ПМ»? Впрочем, это мог сделать и острый осколок камня, когда мы подверглись обстрелу снайпера.

Откуда же этот неприятный осадок у меня на душе? Неужели я верил, что порез мог оставить метательный нож, брошенный рукой Капитана?

Я отогнал эти мысли и эти неприятные эмоции, нахлынувшие ниоткуда. Я давно уже знал, что частая смена настроения во время операции — это норма, во всяком случае, для меня. Тебя засасывает в огромную черную воронку — новую жизнь, пропускает через кипящий водоворот событий, в которых ты должен своевременно ориентироваться, если хочешь уцелеть, а в самом конце, когда уже кажется, что эта жизнь навечно твоя, тебя, не спрашивая, выбрасывает из нее в безжизненную, стерилизованную атмосферу организации, где тебя охватывает, словно потустороннее безвременье, совсем другое существование — наполненное нескончаемыми тренингами и занятиями, но совсем лишенное вкуса настоящей жизни.

Мне хорошо было известно, что моим чувствам, моей психике предстоят серьезные испытания, поэтому ничего удивительного не было в этих волнах эмоций, идущих одна за другой.

Я присмотрелся к порезу. Вначале он, должно быть, затянулся, но теперь из него сочилась кровь. Края покраснели — плохой признак.

— Надо смазать, — решительно сказал я. — Подними одежду.

Она осторожно, сморщившись от боли, приподняла блузку. Кое-где ткань уже прилипла к подсохшей крови. Коротко вздохнув, она сильно дернула вверх нижний край блузки, разом освободив порез. Из двух-трех мест длинной резаной раны выступила свежая кровь.

У меня задрожали руки — так сильно, что я с трудом отвинтил крышку с баночки. Пришлось сильно сконцентрироваться, чтобы заставить пальцы более-менее слушаться.

Осторожными движениями я наносил мазь, накладывал тампон и бинт, аккуратно закреплял пластырем. Лиза, наверное, не отдавала себе отчета, что блузка поднята слишком высоко, и ее грудь почти полностью обнажена — небольшая, крепкая, идеально округлая, мраморно белая даже в тусклом желтоватом луче фонарика, с розовым пятном соска.

Я старался не глядеть на нее, но она все равно стояла перед глазами.

Закончив работу, я хрипло прошептал:

— Все, готово. Еще немного, и болеть перестанет.

Она опустила, наконец, полу блузки и сказала совершенно ровным голосом:

— Спасибо.

Я поднялся. Лиза ничего не заметила. Впрочем, что она могла заметить? Огонь вожделения в моих глазах? Это, наверное, слишком сильное выражение. К тому же — я только сейчас это понял — она была красивой женщиной. Без всяких натяжек, просто красивой и все. А такие, как она, привыкли к повышенному вниманию противоположного пола. Для нее это естественное положение вещей.

Почему-то все это показалось мне обидным. Я словно смешался с целой толпой мужчин, глазевших на нее, наверное, с самого нежного возраста, когда она только начала обретать женственные формы.

Вздохнув, я решил, что пора задвигать подальше все эти эмоции. Еще немного, и я окончательно размякну. Может, это просто реакция на благополучно пережитую смертельную опасность? Просто разморило меня здесь, в тишине и надежном покое.

— Малыш, — услышал я у себя в голове голос Капитана.

Голос абсолютно спокойный, даже сонный. Такой, каким наш командир всегда изъясняется в минуты опасности.

Я застыл на месте. Мои обиды и комплексы, разбуженные ложной безопасностью, немедленно исчезли, убравшись обратно в свои глубокие норы. Я проводил их с чувством легкой грусти. Я уже понял, что время для них еще не настало.

Отвернувшись, я тихо кашлянул, подтверждая прием.

— На южной крыше появились трое неизвестных с оружием в руках.

Не успел я переварить эту простую до примитивности мысль — то, что наше убежище превращается в ловушку, — как голос Стаса, хоть и не такой бесстрастный, как у Капитана, мрачно добавил:

— На северной крыше еще четверо. Направляются в вашу сторону.

Вот теперь это точно была ловушка. Готовая захлопнуться с минуты на минуту.

Капитан поднял руку, голосуя. Неприметные «Жигули», которым адресовался этот жест, свернули в сторону, разбрызгивая лужи, и остановились у обочины.

Склонившись над приоткрывшимся окном, Капитан тихо спросил:

— Что думаешь, Стась?

Тот молча мотнул головой, указывая на соседнее сиденье. Капитан обошел машину и неловко втиснулся в салон.

Мышцы, казалось, одеревенели от холода. Еще никогда он не ощущал так сильно груз прожитых лет.

«Жигули» тронулись с места и покатили по пустынной улице, на которую выходил центральный фасад всего комплекса зданий.

Сцена остановки попутки была разыграна им автоматически, в расчете на гипотетического случайного наблюдателя. Хотя к этому времени они уже убедились, что с этой стороны квартала никаких наблюдателей нет.

— Что тут думать, — медленно сказал Стас. — Последствия налицо. Значит, их засекли на крыше.