Чтение онлайн

Конечно, эти одновременные погребения, помимо общей объединяющей их черты сопроводительного захоронения коня, имели между собой и отличия по существенным деталям обряда, что всегда являлось прочным этническим индикатором. Такие существенные отличительные черты погребальной обрядности, как тип наземных сооружений, могильной ямы (простая грунтовая, грунтовая с подбоем, с дном могильной ямы на разных уровнях и т.д.), расположение в них человека и коня (ориентировка их, взаимное расположение костяков человека и коня и др.), набор сопроводительного инвентаря, сочетание их в одном погребальном комплексе, свидетельствуют о неоднородности этих памятников. Это разнообразие следует связывать не с различием социального, имущественного порядка, хотя и это надо иметь в виду, а с различием этнического порядка. Какова, в таком случае, была типичная, погребальная обрядность для телесного племени сеяньто — кыпчаков кроме известного нам, присущего им трупоположения с конём?

Благодаря интенсивным археологическим работам, проводимым в последние десятилетия в Восточном Казахстане, в Верхнем Прииртышье и в Юго-Западных отрогах Алтайских гор, где в 60-е гг. работала археологическая экспедиция Усть-Каменогорского пединститута и краеведческого музея под руководством Ф.X. Арслановой, а в 1980–1983 гг. — Шульбинская археологическая экспедиция Института истории, археологии и этнографии АН КазССР под руководством автора книги, количество погребений с трупоположением, исследованных экспедициями, увеличилось почти на 100 ед. Они были представлены двумя основными категориями — погребением с конём или его частями (шкурами животных?) и погребением без конских остатков [225] .

Тщательный анализ такого большого количества конско-всаднических погребений, причём обнаруженных в одном компактном регионе, позволили выделить среди них очень устойчивый вариант погребения с конём, характеризующийся левосторонним по отношению к человеку расположением лошади и однонаправленной с ним ориентировкой (головой на восток и северо-восток) [226] .

Могилы именно этого варианта, сочетавшиеся преимущественно с двумя группами захоронений (в простых ямах и ямах с приступками) и представленные в данном сочетании подавляющим большинством верхне-прииртышских погребений с конём, находят себе настолько близкие параллели в некоторых памятниках Горного Алтая (Туэкта, курганы 4, 7, 9, кольца 1.5; Яконур, курган I, могила I и др; Берель, курганы 2, 3; Катанда II, курган 1 и др.), которые, в свою очередь, отчётливо выделяются среди саяно-алтайских могил в самостоятельные разновидности захоронений, что вполне обоснованно могут быть объединены с ними в особый тип погребений с конём, регионально охватывающий, таким образом, крайне западные и юго-западные районы Горного Алтая и казахстанский Алтай [227] .

Принципиальное значение при этом приобретает факт общепринятой датировки отдельных вышеперечисленных погребений единого типа не позднее VII в. (Берель — 2, 3; Кокса — 1), что свидетельствует о первоначальной локализации их на юго-западе Горного Алтая и последующем распространении на территории Восточноказахстанского Прииртышья, где вообще пока не зафиксировано ни одного погребения с конём, твёрдо датирующегося ранее VIII в.

Трупоположения человека с конём, относящиеся к выделенному типу, раньше VIII в. и не могли появиться ввиду сложившейся здесь этнополитической обстановки. Как уже говорилось, с конца VI в. на территории между восточным Тянь-Шанем и юго-западными отрогами Алтая кочевали сеяньто-кыпчаки, которым и принадлежали археологические памятники на склонах юго-западного Алтая, датируемые не позднее VII в. На Иртыше и в Восточном, а затем в Центральном Казахстане сеяньто-кыпчаки появляются в середине VIII в., после разгрома II Восточно-тюркского каганата и племенного союза тюрков и сиров уйгурами. Именно этим временем датируются погребения вышеуказанного типа в Верхнем Прииртышье [228] . Подобный тип погребения с конём, в котором костяк лошади расположен слева от человека и ориентирован головой в одну с ним сторону (на восток), принадлежал, очевидно, одной, монолитной племенной единице. Этой единицей, скорее всего, была определённая группа кыпчакских племён, обитавших до появления в Восточном Казахстане ещё далее к востоку в северо-западных регионах монгольских степей, где они именовались в VI–VII вв. под именем сеяньто.

Таким образом, современное состояние археологических данных позволяет выделить для восточных регионов обитания сеяньто этот специфический кыпчакский археологический комплекс и, что существенно, находит своё продолжение в половецких захоронениях с конём в южнорусских степях в XI–XIII вв., где современные исследователи средневековых кочевнических древностей С.А. Плетнева и Г.А. Фёдоров-Давыдов [229] отличают их от других кочевнических восточноевропейских археологических комплексов (печенегов, тюрков, чёрных клобуков). Свойственный половцам обряд захоронения человека с конём под каменно-земляными курганами, ориентированного головой на восток, почти не изменился (правда, конь иногда обращён головой и на запад) и сохранился на новых местах, на «обретённой родине», где кыпчаки уже под именем половцев, данным им новыми соседями — русскими, несмотря на более чем четырёхвековой временной разрыв между двумя историческими фактами их жизни, продолжали хоронить умерших сородичей по обычаю своих предков, что свидетельствует об этногенетических и этнокультурных непрерывающихся связях сопоставляемых половецких и кыпчакских памятников, чей специфический обряд трупоположения человека с конём зародился и широко бытовал среди телеской группировки племён Центральной Азии, одной из двух главенствующих в этом регионе в середине I тыс. н.э. этнополитической тюркоязычной коалиций кочевых скотоводческих в своей основе народов.

Из сказанного следует однозначный вывод: кыпчаки с самых ранних упоминаний на страницах исторических источников связываются с тюркоязычной этнической средой.

По вопросу о языковой принадлежности кыпчаков Н.А. Баскаков пишет: «Половецкий (куманский или кыпчакский) язык… относится к кыпчакско-половецкой подгруппе кыпчакской группы тюркских языков. Данная подгруппа языков, сохраняя в своей основе кыпчакские черты, приобретала также в результате поглощения кипчакскими языками других родственных языков некоторые общие черты с огузскими и отчасти булгарскими языками» [231] .

Махмуд Кашгарский, в XI в. писавший о себе, что он был «одним из лучших знатоков их, тюрков, языка» [232] , в главе «Слово к пояснению языков тюрков» отмечал, что у кыпчаков и огузов «был единый чистый тюркский язык» [233] . В главе «Слово к пояснению различия между языками» средневековый филолог не проводит в основном различия между языками огузов и кыпчаков, но иногда говорит об этом, приводя некоторые примеры. Исходя из них можно сделать вывод, что уже тогда прослеживались лингвистические особенности, свойственные западной группе тюркских языков, которые были в одинаковой мере отмечены и у кыпчаков и у огузов. Так, в их языках Махмуд Кашгарский отмечает элементы «джекания», характерные для современного казахского языка. «Кыпчаки, так же, как и огузы, йа в начале слова заменяют на алиф и джим в начале имён и глаголов. Например, тюрки длинные волосы верблюда называют «игду», огузы и кыпчаки — джугду [234] . В то же время в языке кыпчаков встречаются элементы так называемой огузской группы языков: «Каждый мим в начале слова огузы, кыпчаки, сывары превращают в ба… тюрки говорят ман бардум, т.е. я ходил, а сывары, кыпчаки и огузы говорят бан бардум» [236] .

Наличие общих фонетических черт в огузской и кыпчакской группах языков, сообщаемое Махмудом Кашгарским, объясняется не только генетическим родством тюркских языков, но и целым рядом исторических моментов, о чём уже говорилось выше. Длительное взаимовлияние двух языковых групп началось ещё в центральноазиатский период их совместной исторической жизни, когда оба племени — огузы и кыпчаки (сеяньто) — входили в общую этнополитическую группировку кочевых народов теле, внутри которых кыпчаки (сеяньто), согласно источнику, отмечались как «особое поколение теле» [237] . Огузские традиции, отражённые в легенде об Огуз-кагане, подчёркивают в некоторых местах и эту особенность кыпчаков, сообщая о них, что кыпчаки относятся к тем нескольким племенам, «которым Огуз-каган дал имя, но которые не происходят из его рода» [238] . Как бы то ни было, языки на которых общались между собой представители кыпчакских и огузских группировок, определённо относились средневековыми и современными лингвистами к тюркской системе языков, к их западной группе.

Таким образом, согласованные данные источников письменных известий, археологических исследований и лингвистические показания не оставляют сомнения в принадлежности кыпчаков к тюркской этнической среде, и вопросы их этногенеза следует рассматривать в тесной связи с вопросами происхождения тюрко-телеских центральноазиатских кочевых этносов.

С этой точки зрения очень близко смыкается ещё одно направление в кыпчаковедении, которое предполагает, что в этногенезе кыпчаков заметную роль играли динлинские элементы, представители древней европеоидной расы в Центральной Азии, имевшие светлый цвет волос и голубые глаза.

В исторической литературе существует мнение, что динлины в районах севернее Гоби от Байкала до Иртыша кочевали с конца I тыс. до н.э. и в 201 г. до н.э., когда хуннский шаньюй Модэ предпринял военную экспедицию, в результате которой «покорил на севере владения хуньюев, цюйше, гегуней, динлинов и синьли» [240] . Они подчинились хуннам и составили северную периферию хуннских владений. Специально исследовавший динлинский вопрос Л.Н. Гумилёв пришёл к выводу, что термин «динлин» полисемантичен, он обозначает и конкретный этнос и все северные по отношению к Китаю племена I тыс. до н.э. — начала I тыс. н.э. [241] , т.е. практически вся территория Центральной Азии к северу от Великой Китайской стены находилась в распоряжении динлинских племён, где в дальнейшем проживали родоплеменные подразделения тюркских и телеских группировок, с последними из которых динлины были в родстве. «Наиболее видные современные ориенталисты, — пишет Л.П. Потапов, — склонны сводить его (термин теле. — С.А.) через более ранние формы написания (например, ch’in==le) к названию ting — ling (динлины), носителями которого (по крайней мере, в I в. н.э.) были и тюркоязычные племена» [242] . Д.Г. Савинов высказывает интересную мысль: «Если динлины — это теле, то с их средой должно быть связано дальнейшее формирование ряда крупных народов древнетюркской эпохи — уйгуров, сеяньто… и др.» [243]

Отождествление телесного племени сеяньто с кыпчаками, благодаря исследованию С.Г. Кляшторного, можно считать доказанным. Исходя из такой постановки вопроса, обратимся к имеющимся предположениям о взаимоотношениях динлинов и кыпчаков, т.е. к гипотезе о происхождении кыпчаков от динлинов.

Если исходить из того, что динлины — это теле, а племя сеяньто (кыпчаки) — одно из телеских родоплеменных подразделений, то такие предположения уже обоснованны, тем более, что в основе построений многих исследователей о принадлежности кыпчаков к динлинам лежат сведения о сходстве их физических типов: как динлины, так и кыпчаки считаются народами с европеоидными чертами. О внешнем облике динлинских племён сообщают китайские источники [244] .