Чтение онлайн

Как же скрывать эту правду? Как объяснить самой себе, что её любовь дала жизнь этому малышу, а она теперь должна скрывать это от всех, особенно от Аурелиана? Он не подозревал ничего, его радость и гордость за сына были искренними. Он приходил каждый день, заботился о Генрихе, следил за его развитием, но что-то подсказывало Мари, что эта идиллия не может длиться вечно. Всё, что она делала, было направлено на то, чтобы не раскрыться. Она строила стену между собой и реальностью, утопая в заботах о малыше, чтобы не думать о том, что она держит в руках жизнь, которая могла бы разрушить всё, что ей дорого.

Аурелиан ни о чём не догадывался. Он верил в их совместное счастье, в их семью, в их будущее. Он радовался, как любящий отец, а Мари заставляла себя смотреть в его глаза и улыбаться, зная, что ни одна из её улыбок не была истинной. Она лгала, даже когда принимала его помощь, даже когда он целовал её на прощание. Это было её жертвенное молчание, её скрытое страдание. Она видела, как он гордился своим сыном, и ей было тяжело от мысли, что её мир, её любовь, её грех скрыт от всех, в том числе и от самого Аурелиана.

Каждый день, проведённый с Генрихом, был наполнен борьбой — борьбой за то, чтобы сохранить эту жизнь, не дать ей быть разрушенной. Но как долго она сможет скрывать правду? Как долго она сможет смотреть на лицо сына, зная, чьи черты на нём спрятаны? И как долго ей удастся скрывать от Аурелиана, что Генрих — это не его сын, а результат ее другой, настоящей и запретной любви.

День выдался морозным, но ясным, и яркое солнце щедро рассыпало свои лучи по мраморным стенам дворца, заставляя их искриться, словно покрытые алмазной пылью. В покоях, где царила тёплая полутьма, Мари сидела в большом кресле, прижимая к себе крошечного Генриха. Ему было всего два месяца, но уже сейчас в нём угадывалось нечто большее, чем просто детская безмятежность. Его светлые, проницательные глаза с интересом следили за движением света на стенах, а крохотные пальчики цепко держали уголок мягкого покрывала.

Она могла бесконечно любоваться своим сыном. Казалось, время вокруг останавливалось, растворяясь в этих мгновениях единения. Генрих был её радостью, её светом и смыслом жизни. Но чем больше росла её любовь к нему, тем глубже становилась тень, притаившаяся в её сердце. Она не могла не замечать, как Аурелиан всё чаще задерживал взгляд на младенце, как придворные задавали вопросы, полные скрытого интереса. Каждый их шёпот, каждый косой взгляд будто опаляли её душу, оставляя за собой шрамы сомнений.

И в тот самый момент, когда её тревожные мысли начинали уносить её всё дальше, дверь в гостиную тихо приоткрылась. Она не успела заметить, как вошёл Фридрих. Его шаги были настолько бесшумными, что только его присутствие, словно неожиданная волна, заставило воздух в комнате густеть. Мари подняла взгляд и встретилась с его серо-голубыми глазами. Эти глаза, такие знакомые и близкие, в которых сейчас отразилась вся бездна его эмоций, удерживали её словно магнетизм.

В его взгляде смешались тоска, сдерживаемая боль и нечто большее, неуловимое, будто не существующее в мире слов. Она напряглась, крепче прижимая Генриха к себе, как будто этот маленький комочек тепла был её единственным щитом. Молчание тянулось долго, как натянутая струна, готовая вот-вот порваться.

— Говорят, у вас родился сын, — произнёс он негромко, но его голос звучал так, будто слова отдавались эхом в самой глубине её души. Он сделал ещё шаг вперёд, и Мари, сидевшая в кресле, почувствовала, как невольно напряглось всё её тело.

— Да. Его зовут Генрих, — ответила она, стараясь сохранить спокойствие, но её голос выдал лёгкую дрожь. Она осторожно поднялась и бережно уложила ребёнка в колыбель, словно надеялась спрятать его от пристального взгляда мужчины. — Он растёт здоровым.

Фридрих подошёл ближе, так что между ними осталась всего пара шагов. Его взгляд остановился на младенце, сначала простой, даже немного отстранённый, но постепенно становящийся всё более внимательным. Он рассматривал крохотное личико, светлую кожу, мягкие очертания черт и глаза, которые казались невыразимо знакомыми. Что-то щёлкнуло в его сознании, словно забытая деталь вдруг встала на своё место.

— Он похож на тебя, — тихо произнёс он, и в его голосе слышалось нечто большее, чем просто удивление.

Мари напряглась ещё сильнее. Её руки машинально потянулись к краю колыбели, словно она хотела закрыть ребёнка от его взгляда. Внутри неё всё перевернулось, но она сделала над собой усилие, чтобы выглядеть холодной и уверенной.

— Ты видишь то, что хочешь увидеть, — сказала она резко, не глядя на него.

Но он уже знал. Всё, что прежде было покрыто дымкой сомнений, теперь предстало перед ним с пугающей ясностью. Каждая деталь, каждая мелочь кричала об одной истине, от которой невозможно было отмахнуться.

— Это мой сын, — прошептал он, будто боялся произнести эти слова громче.

Мари резко обернулась, её глаза пылали смесью боли и гнева.

— Замолчи, Фридрих! Ты не понимаешь, что говоришь, — её голос дрожал, но не от страха, а от подавляемой ярости.

— Я знаю, о чём говорю, Мари, — его голос стал твёрже, решительнее. Он шагнул ещё ближе, и в его глазах горела какая-то непоколебимая уверенность. — Я вижу это. Он мой. Ты не можешь это отрицать.

Мари сжала кулаки до белизны, её плечи напряглись. Всё в её теле кричало, чтобы она выгнала его за дверь, но она чувствовала, как её мир, который она тщательно строила, начинает рушиться под тяжестью этих слов.

— И что ты хочешь, Фридрих? — её голос был резким, как лезвие. — Чтобы я всё оставила, сбежала с тобой и обрекла своего сына на вечное изгнание? На жизнь, полную бегства и страха?

— Да! — ответил он без колебаний, его лицо стало твёрдым. — Я заберу вас обоих. Мы начнём новую жизнь, далеко отсюда, где никто нас не найдёт. Ты не должна жить в страхе, скрывать свою любовь!

Мари отвела взгляд, её дыхание сбилось. Внутри неё всё кричало, что это невозможно, но в его словах была такая уверенность, что они проникали в её душу, сжигая остатки её стойкости.

— Это невозможно, Фридрих, — её голос стал тихим, как шёпот. — Ты мечтаешь о том, чего никогда не будет. Ты не понимаешь.

Он сделал шаг вперёд, его глаза наполнились болью, а губы слегка дрогнули. Он не мог поверить, что она отказывается.

— Почему? — спросил он, не сдерживая эмоций. — Почему ты не хочешь быть со мной? Почему ты не веришь в наше счастье?

Она встала, отступив в сторону, и сжала пальцы на краю столика, пытаясь удержать себя от рыданий.

— Потому что счастье — это роскошь, которую я не могу себе позволить, — прошептала она, не в силах скрыть дрожь в голосе. — Ты не понимаешь, Фридрих. Моё место здесь. У меня есть долг перед сыном, перед народом. Это не просто выбор, это обязательство.