Лагерь и литература. Свидетельства о ГУЛАГе
Шрифт:
Помимо спектаклей и концертов были кинопоказы и танцы. Герлинг-Грудзинский описывает свою реакцию на демонстрацию американского фильма «Большой вальс» (о жизни Штрауса). Этот чудовищно сентиментальный, безвкусно снятый фильм настолько потряс его, что он был как в бреду и едва сдерживал слезы. Марголин, наоборот, об одном таком кинособытии отзывается неодобрительно. Гинзбург упоминает поход в кино в качестве награды за хорошую работу.
Вот Марголин – отстраненно, подчеркивая гротескность происходящего – наблюдает за танцами всех со всеми:
Потом были танцы. Под звуки баяна танцевали вальс и польку; заключенные женщины в мужских телогрейках и юбках с обтрепанным подолом кружились с кавалерами в заплатанных штанах и гимнастерках второго срока, с мертвенно-бледными изрытыми лицами и ввалившимися щеками, с выбитыми зубами и остриженными головами. Направо был карцер, налево вошебойка, сзади вахта, спереди запретная зона. Каждый из этих людей имел за собой тюрьму и голод, разрушенную жизнь, смерть любимых и разлуку с родными. Это была лагерная идиллия, лагерный праздник. Танцевала лагерная б. с нарядчиком, Ванда с поваром, Нинка с Семиволосом, фармацевт с поломойкой, осетин с латышкой, китаец с воровкой, парикмахер Гриша с конторщицей Соней; две приземистых бабы со вздернутыми носами, из прачечной, для которых не нашлось кавалеров, танцевали друг с другом, с видом деревянных манекенов. А сбоку стоял начальник КВЧ в армейской шинели и смятой фуражке и смотрел с удовольствием. – Конторщица Соня была счастлива, не подозревая, что завтра утром отправят ее по этапу в другой лагпункт, и не увидит она больше ни своего Гриши, ни конторы, ни Сангородка Круглица, где так замечательно поставлена КВЧ (М I 258).
В конечном счете этот альтернативный мир не позволяет заново обрести себя через театр, концерты, чтение, мышление, письмо (изредка) в долгосрочной перспективе; общего интеллектуального распада явно не остановить. Начинается он с упадка языка, на который сетуют все пишущие: нецензурная брань, как сообщают, неуклонно вытесняла привычный язык [258] . Интеллигентные заключенные видели, как их язык, чьи стилистические оттенки были для них чем-то самоочевидным, тонет в море не-языка [259] . Оскудение языка, его искажение и вынужденное исчезновение упоминает и Леви: «Если вокруг не было никого, кто понял бы тебя, твой язык за несколько дней присыхал к гортани, а скоро пересыхали и мысли» (Л III 76). Мартин фон Коппенфельс указал на констатируемое Леви языковое разнообразие, гибридность, но прежде всего – на разрушение собственного языка языком преступников. «С интересом химика он анализирует, – пишет фон Коппенфельс, – как язык жертв загрязняется языком преступников» [260] .
258
См. главу 14 книги: Эпплбаум Э. ГУЛАГ / Пер. с англ. Л. Мотылева. М., 2017. С. 297–298.
259
В случае Олега Волкова, как показывает в своем анализе Франциска Тун-Хоэнштейн, актуален более старый, консервативный вариант русского языка, еще не затронутый языком революционным и успешно оберегаемый Волковым в автобиографии. Тун-Хоэнштейн цитирует одно высказывание Битова, в котором подчеркивается это незапятнанное достоинство утраченного литературного языка у Волкова: Thun-Hohenstein. Gebrochene Linien. S. 139–180.
260
Koppenfels von M. Dante in- und auswendig. Primo Levis Gedachtnisfuge // Poetica. 2000. № 32. S. 203–225.
Ил. 16. Спектакль по пьесе Николая Эрдмана «Мандат» (сочетающей черты гоголевских комедий и театра абсурда)
Ил. 17. Читальный зал лагерной библиотеки (кадр из фильма «Соловки»)
Ил. 18. Вход в лагерный театр (Соловецкий театр)
Ил. 19. Афиша концерта
Сталкиваясь с уголовным жаргоном, который происходил из говорившей на идише одесской воровской среды, заключенные могли занять одну из двух позиций: или отвергнуть его как некий чужеродный элемент, уродующий литературный язык, или – так поступали те из арестантов, которые интересовались лингвистикой, – записывать и изучать этот жаргон, то есть сделать угрозу предметом анализа. Но в конце концов язык блатных одерживал верх, подавляя богатый оттенками язык интеллигенции, то есть цивилизованный обиходный язык как бы утрачивал перформативную силу и начиналось всеобъемлющее обеднение языка. Особенно резко осуждает арго Солженицын. Больше всего писателя тревожит полная невозможность коммуникации:
В один миг трещат и ломаются все привычки людского общения, с которыми ты прожил жизнь. Во всей твоей прошлой жизни – особенно до ареста, но даже и после ареста, но даже отчасти и на следствии – ты говорил другим людям слова, и они отвечали тебе словами, и эти слова производили действие, можно было или убедить, или отклонить, или согласиться. Ты помнишь разные людские отношения – просьбу, приказ, благодарность, – но то, что застигло тебя здесь, – вне этих слов и вне этих отношений (СА I 453).
12. Бич лагерей: уголовники
Видное место в лагерных текстах занимают описания поведения уголовников, с которыми вынуждены были уживаться политзаключенные [261] . Уже в рассказах об обстановке на Соловках говорится об их выходках с нередко летальными последствиями, о грабежах, о тирании уголовников и их мощной организации. Будничные сообщения Мальсагова об уголовниках, включая женщин-преступниц, о проституции, изнасилованиях, сексуальной распущенности превосходят все написанное об этом впоследствии. Как и на Соловках, в тюрьмах и трудовых лагерях будут сталкиваться две категории заключенных: с одной стороны, контрреволюционеры, к которым теперь причислялись и политические (осужденные по 58-й статье), с другой – уголовники. Преступники, однако, не составляют единой группы: мелких воришек, так называемых бытовиков, саботажников (без политических мотивов), различных правонарушителей следует отличать от «настоящих» уголовников: грабителей, воров, убийц. Обычно организованные в банды, последние правили бал в тюрьмах и лагерях. Несоблюдение их законов влекло за собой фатальные последствия. Эта криминальная властная структура определяла всю лагерную жизнь, безоговорочно распространяясь на всех заключенных.
261
Подробнее об уголовниках в ГУЛАГе см.: Эпплбаум. ГУЛАГ. С. 292–316; Petzer T. Der Olymp der Diebe. Spurensicherung bei Varlam Salamov und Danilo Kis // Das Lager schreiben. S. 205–219.
Дихотомия между уголовниками и всеми остальными – ведущая тема в рассказах осужденных по 58-й статье. Пишущие осознают, что по идеологическим причинам дихотомия эта является желательной и поощряется. Все еще рассматриваемые как члены общества уголовники и оказавшиеся вне общества политические противопоставляются как соответственно «социально близкие» и «социально далекие» (и вдобавок «вредные») элементы. Юридически ничтожное, однако имевшее большой идеологический вес обозначение «социально близкий» применялось к уголовникам, чей подневольный труд использовался на строительстве Беломорско-Балтийского канала, уже в 1920-е годы. Термин имел легкую моральную окраску, поскольку в отличие от контрреволюционеров, обвиняемых в подготовке покушений на Сталина и политическую иерархию, уголовники в подобном не обвинялись. В исправительно-трудовые лагеря этих политически невинных людей отправляли на «перековку» [262] – часть проекта, целью которого было создание «нового человека». «Социальная близость» и «перековка» принадлежали к одному контексту. Принудительный труд рассматривался как эксперимент, призванный проверить теорию человеческой изменчивости, содержавшую элементы ламаркистской философии эволюции. Российский философ Михаил Рыклин пишет:
262
О «перековке» см.: Hartmann A. Concepts of the Criminal in the Discourse of «Perekowka» // Born to be Criminal. The Discourse of Criminality and the Practice of Punishment in Late Imperial Russia and Early Soviet Union / Eds. R. Nicolosi, A. Hartmann. Bielefeld, 2017. P. 167–195.
Из нуждающихся в перевоспитании преступников блатные превратились в союзников нового закона. Именно с помощью этих приспешников, как неоднократно утверждает Шаламов, НКВД в 1938 году расправился с «троцкистами» – последней организованной оппозицией сталинскому режиму.
Иными словами, мандат на власть в лагерном мире блатные получили от сталинского правительства, объявившего их «социально близкими» [263] .
Успех этого эксперимента прославляется в амбициозном репортаже о строительстве Беломорско-Балтийского канала – знаменитом томе «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина: История строительства» (М., 1934) под редакцией Максима Горького, Леопольда Авербаха и Семена Фирина с фотографиями Александра Родченко [264] . Там говорится: «<…> изумительна победа, которую одержали над собой люди, анархизированные недавней, звериной властью самодержавного мещанства». Анархизация означает здесь – эвфемистически – преступность, вина за возникновение которой возлагается на «старый класс».
263
Ryklin M. Lager und Krieg. Die Geschichte der Besiegten nach Warlam Schalamow // Schalamow W. Kunstler der Schaufel. Erzahlungen aus Kolyma. Bd. 3 / Hg. F. Thun-Hohenstein. Berlin, 2010. S. 542.
264
О строительстве Беломорканала и его освещении пропагандой см.: Klein. Belomorkanal: Literatur und Propaganda in der Stalinzeit.
В 1933 году, вскоре после торжественного открытия канала, его посетили известные писатели. Их задачей было распространить весть о рекордно быстром завершении строительства и о перерождении «отрицательного элемента» – бывших воров, грабителей, убийц, которые «перековались». Пятнадцать глав книги написаны тридцатью шестью авторами, среди которых Михаил Зощенко, Вера Инбер, Алексей Толстой, Всеволод Иванов, Виктор Шкловский и Бруно Ясенский – польский футурист и коммунист, чьи литературно-идеологические старания не спасли его от ликвидации в качестве контрреволюционера. Отдельные главы, каждая из которых написана разносоставным коллективом авторов (с заметной частотой встречается имя Шкловского), представляют собой несомненную пропаганду, однако приобретают объективный, а подчас и развлекательный тон при изображении отдельных этапов строительства, его предпосылок, материалов, этапов работы, личностей чекиста Якова Рапопорта или ответственного за строительство Фирина, «каналармейцев» и инженеров (этот непринужденный стиль соблазнительно приписать Шкловскому). Небольшие повествовательные и описательные пассажи, вставные диалоги, например интервью с участниками строительства, вопросы скептиков о смысле канала и успехе «перековки» подчас создают впечатление, что простую пропаганду хотели разнообразить, не отклоняясь от поставленной задачи. Некритически приукрашена, впрочем, написанная Зощенко глава о «перековке» «настоящих преступников»: «И я на самом деле увидел перестройку сознания, гордость строителей [канала. – Р. Л.] и удивительное изменение психики у многих заключенных». На момент публикации этого коллективного труда канал еще не был завершен, а перековка оказалась проблематичной.
Созданная этим пропагандистским изданием [265] «легенда из технической гигантомании и презрения к человеку», как называет этот «образцовый грандиозный проект сталинской модернизации» Шлёгель [266] , была встречена ликованием. Фотографии сытых, счастливых на вид «рабочих», которым пришлось изображать из себя настоящих, тоже снискали восторженный прием у советского населения. Главные газеты «Правда» и «Известия» праздновали успех перековки, сообщая о перевоспитании не только уголовников, но и политических врагов – истинных вредителей.
265
Иначе оценивает эту книгу Анна Хартман: Hartmann A. Erschopft und usurpiert. Pladoyer fur ein erweitertes Konzept von GULAG-Literatur // (Hi-)Stories of the Gulag / Eds. Fischer von Weikersthal, Thaidigsmann. P. 159–174. P. 169–170. Хартман стремится дать тексту дифференцированную оценку, избегая повторения определенных суждений без дополнительной проверки.
266
Шлёгель, впрочем, указывает на огромную пользу, принесенную Беломорско-Балтийским каналом блокадному Ленинграду. Его статья (Schlogel K. St. Petersburg – Die Stadt am Weissmeer-Ostsee-Kanal // Berliner Osteuropa Info. 2004. № 20. S. 5–13) ясно показывает: обеспеченное этим каналом водоснабжение внесло свой вклад в выживание города.
Знаток роли уголовников в строительстве канала Александр Сидоров (псевдоним – Фима Жиганец) [267] изучил соответствующий блатной фольклор с его особым жаргоном (феней) [268] . В исследованных им песнях такие официальные понятия, как трудовой долг, достижения, комментируются насмешливо, издевательски, в полном соответствии с одним из правил, установленных для себя уголовниками: отказом от работы. Цитируемые Сидоровым песни звучат как гимны веселой жизни с воровством и разбоем, восхваляющие притягательность чужой собственности и безделье. Формально эти рифмованные песни придерживаются традиции русского фольклора, а также тяготеют к гиперболам и жаргонизмам.
267
Зона Фимы Жиганца: Личный сайт Александра Сидорова.
268
О «фене» см.: Смирнов В. П. Большой полутолковый словарь одесского языка. Б. м., 2002.