Лагерь и литература. Свидетельства о ГУЛАГе
Шрифт:
После освобождения в 1930-е годы многочисленных уголовников из заключения и от принудительных работ [269] выяснилось, что программа перековки оказалась провальной. Но пропаганда не ослабевала. Не остались в стороне и драматурги, например Николай Погодин со своей пьесой «Аристократы», на второй постановке которой в театре Вахтангова в 1935 году присутствовали ведущие партийные деятели [270] . В этой пьесе, на которую ссылаются многие историки ГУЛАГа, выведена занятая на строительстве канала разношерстная группа мелких воров, проституток, хулиганов и «воров в законе» вместе с главарем [271] . В самом начале изображается игра в карты, ставка в которой – одна из женщин, но вскоре становится очевидным, что речь о чем-то более «высоком»: о перековке этого контингента, который гнушается работой и презирает власти. Авторское стремление вызвать у публики сочувствие к этим людям сопровождается долей комизма: воры обкрадывают друг друга, затем возвращают украденное и громко похваляются, что никогда в жизни не работали. Появляется Воспитатель – главный агент применения теории перевоспитания; он уговаривает презирающих работу прекратить отлынивать и предаться радостям труда. Ему вторит политрук (разумеется, чекист), который не только поощряет трудовые достижения, но и настоятельно к таковым призывает. Возвышенную риторику проповедника трудовой морали Погодин пытается столкнуть с уголовным жаргоном, а также предоставить слово вульгарному языку проституток. Занятые на строительстве инженеры – политзаключенные, с самоиронией называющие себя официальным наименованием «вредители», – обсуждают строительные планы, пользуясь соответствующей терминологией. В финале этих «вредителей», ставших центральными фигурами в гигантском строительном проекте, награждают орденами. Таким образом, публика узнает, что не только профессиональные преступники, но и так называемые паразиты, контрреволюционные элементы, могут стать полезными членами коммунистического общества. Постепенное, но неуклонное обращение уголовников в трудолюбцев изображается в виде отдельных этапов с небольшими перипетиями. Первым «перековывается» главарь, который обращается к бандитам с воззванием, насаждая трудовую этику при помощи аргументов вроде «честь» и «слава». Самая строптивая из проституток тоже появляется на сцене с тачкой, этим неизменным атрибутом строителей канала, и произносит избитые идеологемы о перевоспитании. Сопротивляется лишь одна – Татуированная, которая говорит: «Ни черта я не перековалась и плюю на все эти драмы через плечо». Погодин-пропагандист воодушевленно рисует дружеские отношения между, с одной стороны, уголовниками и политическими, а с другой – между уголовниками и чекистами. Важную роль играет возникающая в заключительной речи политрука, славящей успех трудотерапии, метафора «сплетения» [272] .
269
В 1933 году по решению Михаила Калинина и Авеля Енукидзе за отличную работу и исправление были освобождены тысячи уголовников. С них сняли судимость и восстановили их в правах.
270
Подробный стилистический и литературно-исторический анализ «Аристократов» см. в: Klein. Belomorkanal. Literatur und Propaganda in der Stalinzeit. Мальсагов в своем соловецком отчете с горькой иронией именует уголовников лагерной «аристократи[ей]». См.: Мальсагов С. А. Адские острова. Советская тюрьма на Дальнем Севере / Пер. с англ. Ш. Яндиева. Нальчик, 1996.
271
Гуров А. Профессиональная преступность. Прошлое и современность. М., 1990. Гуров изображает подчиняющуюся собственным законам криминальную субкультуру, где элитарное положение занимает «вор в законе». «Вор в законе» – высшая ступень уголовной кастовой системы, возникшей в 1930-е годы, но корнями уходящей в культуру царских тюрем. Соблюдение кодекса чести, высокий уровень секретности и конспирации, непризнание государственных законов, отказ от сотрудничества с органами – вот некоторые черты этой системы. Те, кто в годы Второй мировой войны ушел в Красную армию, по возвращении в лагерь стали жертвами расправы, которую называют «сучьей войной».
272
В наиболее заметном из переводов этой пьесы на немецкий язык, выполненном Хайнером Мюллером, теряется идеологический пафос прощальной речи политрука, примиряющей уголовников, контрреволюционеров и чекистов: «Да, товарищи, наши судьбы переплелись, и в этом сплетении тысяч жизней много трогательного, высокого, истинно человеческого. Почему будет славен Беломорский канал? Здесь с невиданной смелостью, с большевистской суровостью, со сталинской широтой действуют силы приобщения к социалистическому труду таких людей, как Дорохов или Садовский [соответственно уголовник и инженер. – Р. Л.]. Отщепенцы, отверженные, потерявшие себя и даже прямые враги – сегодня они признанные люди на своей родине. Никто, может быть, не поймет этого с таким волнением, как мы, прошедшие славный путь Беломорстроя. Всем, с кем я дрался, кого я брал в работу, как мог, с кем побеждал и соединен глубокой дружбой, – привет и крепкое рукопожатие. Все! (Занавес)». О Хайнере Мюллере как переводчике русской литературы см.: Grubel R. Der Himmel voller Maden. Die Demontage des Erhabenen in der Rezeption russischer Literatur bei Heiner Muller // Grubel R. Literaturaxiologie. Zur Theorie und Geschichte des asthetischen Wertes in slavischen Literaturen. Wiesbaden, 2001. S. 706–720. S. 706–708.
Пропагандистский успех пьесы был, по-видимому, огромен, о чем свидетельствует резкое неприятие ее Солженицыным, Шаламовым и другими авторами. Как отмечает Солженицын, в советское время восходящую к русской литературе XIX века (и имеющую параллели в литературе немецкой и английской) романтизацию уголовников продолжили такие авторы, как Ильф и Петров, Леонид Леонов, Исаак Бабель и другие, – что резко контрастирует с преступлениями, совершавшимися в лагерях против неуголовников: грубым насилием, кражами, убийствами. В тексте «Об одной ошибке художественной литературы», который входит в анализирующие устройство и функции организованной преступности «Очерки преступного мира» (1959) [273] , Шаламов критикует произведения, где уголовники предстают в романтическом или безобидном свете – все равно, героическом или комическом. Он прослеживает соответствующую литературу от Виктора Гюго до Леонида Леонова. О книге Достоевского он пишет:
273
Шаламов В. Очерки преступного мира // Ш II 7–102.
Трудно сказать, почему Достоевский не пошел на правдивое изображение воров. <…> Жулик, урка, уркаган, человек, блатарь – это все синонимы. Достоевский на своей каторге их не встречал, а если бы встретил, мы лишились бы, может быть, лучших страниц этой книги – утверждения веры в человека, утверждения доброго начала, заложенного в людской природе. Но с блатными Достоевский не встречался. <…> Ни в одном из романов Достоевского нет изображений блатных. Достоевский их не знал, а если видел и знал, то отвернулся от них как художник (Ш II 8–9).
По мнению Шаламова, авторы подобных произведений не знали этот человеческий тип по-настоящему: «Блатной мир – это закрытый, хотя и не очень законспирированный орден, и посторонних для обучения и наблюдения туда не пускают». Исключение Шаламов делает лишь для Антона Чехова с его записками о каторге на острове Сахалин, утверждая: «Что-то было в его сахалинской поездке такое, что изменило почерк писателя. <…> Блатной мир ужасает писателя» (Ш II 9). Но и у Достоевского встречаются другие ноты, отличные от звучащих в его художественном тексте. В одном из писем брату он пишет о жизни бок о бок с уголовниками:
Это народ грубый, раздраженный и озлобленный. Ненависть к дворянам превосходит у них все пределы, и потому нас, дворян, встретили они враждебно и с злобною радостию о нашем горе. Они бы нас съели, если б им дали. Впрочем, посуди, велика ли была защита, когда приходилось жить, пить-есть и спать с этими людьми несколько лет и когда даже некогда жаловаться, за бесчисленностию всевозможных оскорблений. <…> 150 врагов не могли устать в преследовании, это было им любо, развлечение, занятие, и если только чем спасались от горя, так это равнодушием, нравственным превосходством, которого они не могли не понимать и уважали, и неподклонимостию их воле [274] .
274
Ф. М. Достоевский – М. М. Достоевскому. 30 января – 22 февраля 1854. Омск // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 28. Кн. 1. Письма 1832–1859. Л., 1985. С. 169–170.
Но затем и на официальном уровне отбрасываются как романтизация или снисходительная недооценка преступников, так и само продолжение программы перековки, чей провал был давно признан. В начале Большого террора понимание этого факта привело к одному идеологическому преобразованию, имевшему драматические последствия для криминалитета. Сталинские чистки были направлены против «грязных элементов», подрывавших гигиену занятого построением социализма Советского Союза: к ним причислялись уже не только враги народа, иностранцы, коммунисты из других стран, внутренние враги из партийных рядов, изменники из политбюро и контрреволюционные активисты, бытовики, проститутки, хулиганы, попрошайки, пьяницы и малолетние делинквенты, но и организованная преступность. Социально близкие стали теперь социально опасными. Историк Дэвид Ширер говорит о «политизации уголовников», которые отныне рассматривались как враги народа и которых ожидала та же участь, что и неуголовников [275] . Переквалификация из социально близких в деклассированные определила дальнейшее обращение с преступниками. Ширер показывает, что за этот радикальный поворот ответствен непосредственно Сталин. Генрих Ягода поддержал его аргументом, что рецидивисты все равно неисправимы. Поскольку на кону стояли государственная, то есть социалистическая, собственность и социалистический строй, эти группы требовалось обязательно уничтожить, причем поскорее. Сталин был заинтересован в устранении преступных группировок еще и потому, что их автономия (собственные правила), своего рода государство в государстве, могла составить конкуренцию его властному статусу. В некоторых лагерных текстах указывается на параллелизм соперничающих между собой структур власти – криминальной и официальной; Сталин, начинавший карьеру с грабежей, приравнивался к типу пахана, главаря банды. Многие тысячи уголовников, в том числе несовершеннолетних, были ликвидированы ради защиты социалистического строя. Согласно постановлению Совнаркома о борьбе с преступностью среди несовершеннолетних от 7 апреля 1935 года уголовному суду подлежали несовершеннолетние с 12-летнего возраста. Ответ на вопрос о применимости к ним высшей меры был дан секретным циркуляром прокуратуры и Верховного Суда СССР от 20 апреля 1935 года: расстрел. Тем самым программе перековки был положен кровавый конец [276] .
275
Shearer D. Recidivism, Social Atavism, and State Security in Early Soviet Policing // Born to be Criminal / Eds. Nicolosi, Hartmann. P. 119–147.
276
Подтвержденных случаев расстрела несовершеннолетних всего два (несовершеннолетние маньяки) и пять под вопросом. — Примеч. ред.
Историки Марк Юнге и Рольф Биннер ссылаются на Габора Риттершпорна, который первым исследовал изображения преступников у Солженицына и Шаламова и констатировал, что дихотомия уголовников/политических – требующий пересмотра стереотип [277] . Однако в лагерных текстах встреча организованной преступности с ее иерархией и осужденных по политическим причинам изображается так, что правомерность этой дихотомии не вызывает сомнений. Две эти группы заметно различаются одеждой, манерой двигаться, держать себя, языком и особенно поведением; их по-разному называют в зависимости от статьи, по которой они осуждены. Статья 47 означала неполитических, статья 58 – политических заключенных. Эти статьи определяли различие статусов в лагерной жизни. (Не учитывающие текстов о лагерной жизни историки готовы, очевидно, расставить акценты по-другому. Но представленные здесь отчеты не способствуют такой ревизии.)
277
См.: Junge M., Binner R. Vom «sozial nahen» zum sozial feindlichen Element // Junge M., Binner R., Bonwetsch B. Stalinismus in der sowjetischen Provinz 1937–38. Berlin, 2010. S. 161–216. Оба историка называют лагерных уголовников «забытыми жертвами». Деклассированными, поясняют они, помимо преступников считались проститутки, хулиганы, пьяницы. Авторы также отмечают, что строгость карательных мер варьировалась: первое место на шкале наказаний занимали кулаки, далее шли (подразделенные на три категории) уголовники, затем политические. О пересмотре «стереотипа» см. также более новую статью Марка Юнге: Junge M. Cesare Lombroso and the Social Engineering of Soviet Society // Born to be Criminal / Eds. Nicolosi, Hartmann. P. 149–166.
После Большого террора массовые расстрелы прекратились. Уголовников как «социально вредные элементы» отныне сажали в тюрьмы, судили и отправляли в исправительно-трудовые лагеря, где они встречались с неуголовными заключенными. Последние, похоже, мало знали о массовых расстрелах и преследованиях, которым подвергался криминальный мир, прежде всего несовершеннолетние преступники. Зато в повседневной лагерной жизни они замечали, что уголовники (по-прежнему) составляют привилегированную группу. Противопоставление социально близких и социально далеких элементов, казалось, никуда не исчезло. При поддержке лагерного начальства уголовники выработали в лагерях собственную систему власти. По выражению Леоны Токер, они стали «вторым бичом политических». Охранники, смотревшие на уголовников как на пролетариев, то есть как на своих, заключали с ними союзы. Преступники могли даже исполнять обязанности караула, становиться бригадирами, а подчас и выступать инструкторами. Уголовник в роли барачного надзирателя или бригадира располагал «законными» правами, его злоупотребления оставались безнаказанными. Охрана и криминалитет создавали взаимовыгодные целевые сообщества. На нередких судилищах над политическими заключенными, устраиваемых с целью найти новые основания для продления срока или смертного приговора, уголовники при необходимости выступали «свидетелями».
Внутри лагерного «иного мира» политическим заключенным открывался еще один иной мир, притеснявший их безжалостно и жестоко: мир уголовников. С точки зрения преступников, политзаключенный не принадлежал к их клике. Решающим в этой нередко перераставшей в боевое противостояние расстановке сил был тот факт, что в отличие от уголовников политические не были организованы. Они предстают никак не связанными между собой индивидуумами, чья общая участь зиждется исключительно на приговоре по статье 58.
Таким образом, различие «социально близкие – социально далекие», каков бы ни был их официальный статус, по-прежнему действовало в повседневной лагерной жизни и в конечном счете привело к возникновению двухклассовой системы. Политические, стигматизированные как паразиты и враги народа, обращались в рабство, именно их без пощады принуждали к непосильному труду. Пока низший класс подневольных работников пытался, чтобы не голодать еще сильнее, выполнять требуемые нормы принудительного труда, облеченный властью высший класс пользовался определенными привилегиями, не в последнюю очередь поблажками при распределении пищи и снисходительным отношением к пренебрежению трудовой повинностью [278] .
278
О привилегированном властном статусе уголовников см.: Putz M. Die Herren des Lagers. Berufsverbrecher im Gulag // Das Lager schreiben. S. 341–352.
Стычки с уголовниками чрезвычайно важны для повествований о лагерной жизни. Вырисовывается определенная топика, связанная со злоупотреблениями, нравами, внешностью преступников: их поведение, выходки, жестокие нападения, грабежи и безнаказанные убийства, воспринимаемый с большой долей терпимости отказ от работы, устанавливаемая ими иерархия, которой подчиняются почти все, изображаются во всех лагерных текстах. Любопытным наблюдателям предстает действующая в уголовной среде иерархия: тяжкие преступники, профессиональные грабители («урки», «блатные») командуют, тогда как мелкие воришки и случайные преступники, «бытовики», стоят вне мира организованной преступности и беззащитны перед ее властью. «Пахан» (вор, разбойник, убийца) со своей ранжированной свитой представляет высший класс наподобие некоего карнавального царя, а бесправные непреступники – низший. Это карнавальное выворачивание порядка воспринималось политическими как крах нравственных устоев. Некоторые отчеты рисуют картину некоего mundus inversus в духе Михаила Бахтина.