Чтение онлайн

Живые – те, кого это не затронуло, кто не был там и мог бы спросить о поведении выживших. Например, воочию вообразив описанную Боровским в рассказе «У нас в Аушвице…» сцену с увозимыми на грузовиках голыми женщинами, которые громко зовут на помощь: «Нас везут в „газ“!» – в то время как мужчины, мимо которых их везут, остаются совершенно безучастными. Тадеуш Боровский пишет не о свидетельстве, а о необходимости «дать отчет». «Ведь возможно, что об этом лагере, об этом времени обманов, мы еще должны будем дать отчет живым и встать на защиту погибших», – эти слова равносильны призыву свидетельствовать. Вместо не-свидетельствуемости гибели, о которой говорит Леви, Боровскому важен наблюдаемый факт гибели других людей, о которых необходимо рассказать потомкам. Права мертвых надо защищать: «Потому что живые всегда правы перед мертвыми», – говорится далее [412] .

К потомкам обращено и коллективное писательство обитателей Варшавского гетто: они делали записи, сознавая близость конца. Для них передать знание живым значило исполнить непреложную заповедь свидетельства. Эту свидетельскую деятельность, которая, по мнению Леоцяка, заняла место коллективной памяти, документирует архив Рингельблюма. Заповедь свидетельствовать соблюдается путем неустанного письма. Последовал этой заповеди и Симха Гутерман. Его записки, увидевшие свет в Германии в 1993 году под названием «Спасенная книга» (Das gerettete Buch), были найдены в Радоме в 1978 году под лестничной ступенью, где тридцать лет пролежали в бутылке. События в гетто Плоцка с 1939 года до его ликвидации в 1941-м и страдания изгнанных Симха Гутерман описал на идише, крошечными буквами на узких полосках бумаги, смотал их в маленькие свитки, рассовал по бутылкам и спрятал в тайниках. Своему маленькому сыну он рассказал, где их найти. Позднейшая находка в одном из этих мест, обнаружение свитков, расшифровка микрограмм, перевод с идиша на иврит и французский (а теперь и на немецкий) составляют (захватывающую) историю о том, как эти письма в бутылках уцелели и как их восприняли. Спустя десятилетия она требует, чтобы о случившемся в Плоцке узнали. Раньше не было известно, что СС получили контроль над гетто уже в 1939 году и ответственны за совершенные там преступления. Гутерман – свидетель, послания в бутылках – его свидетельство. В предисловии к запискам Гутермана Николь Лапьер говорит о «культе свидетельства», породившем практику спрятанных свидетельств, предназначенных для потомков тайных записок, которые прятали в стенных щелях, в земле, в различных емкостях [413] .

Гутерман вносит вклад в традицию, которая, хотя и пишется для живых, касается лишь мертвых. Не только в его случае, но и в процитированных выше изъявлениях готовности к свидетельствованию последнее предстает неким траурным действом. Гутерман был убит в первый день восстания в Варшавском гетто.

Вопросы возможности и невозможности свидетельства отступают на второй план перед лицом существующих отчетов, которые среди прочего сообщают о том, что пишущие не только чувствовали себя морально обязанными высказаться, но и испытывали в этом настоящую эмоциональную потребность. Гинзбург пишет о многочасовом ночном рассказе сыну – после шестнадцатилетней разлуки – о своей жизни в лагере: первая попытка такого разговора. Леви вспоминает, что после освобождения сразу же начал рассказывать об Освенциме посторонним людям, проверяя их реакцию. Это желание рассказать обо всем он изображает как прямо-таки одержимость. Охваченный страхом никогда не избавиться от пережитого Боровский пишет:

Имеет ли письменное изложение лагерного опыта как творческий акт терапевтическую функцию – или скорее катарсическую от осознания исполненного долга? Самоубийства вскоре после записывания лагерного опыта или несколько лет спустя, случаи тяжелой депрессии несмотря на сброшенное путем письма бремя заставляют усомниться в универсальном характере такой терапевтичности.

Восприятие письменных материалов вызывает иные реакции, чем разглядывание изображений материальных, зримых находок: лопаты, кирки, колеса тачек, жестяные миски, фрагменты одежды, остатки валенок передают ощущение некоего присутствия, о котором они свидетельствуют. В московском Музее истории ГУЛАГа и в других музеях, построенных на месте бывших лагерей, собраны и выставлены с комментариями и указанием дат извлеченные из-под земли на месте ныне сгнивших, пришедших в упадок барачных поселений находки, часть из которых воспроизводится в каталогах по ГУЛАГу. Благодаря Виртуальному музею Гулага интернет-пользователи могут увидеть известные на данный момент находки во всей полноте. Помимо рабочих инструментов и одежды в этих собраниях представлено множество объектов, созданных арестантами во время перерывов в работе, из подручных материалов. Очевиден художественный характер этих предметов: рисунков, ярких декоративных элементов на ткани и дереве, металлических изделий [415] . Каждый такой запечатленный экспонат, шокирующий и вместе с тем завораживающий, на фоне лагерных отчетов становится чем-то значимым, вызывая искушение воссоздать историю, в которой он сыграл свою роль. Среди экспонатов, которые можно осмотреть в Виртуальном музее ГУЛАГа, также есть документы, рассказывающие о судьбах жертв лагеря. Сделанные от руки записи сообщают их имена, место и год рождения, дату вынесения приговора. Как и фотографии групп заключенных, лагерной жизни, рабочих процессов, лагерных построек, они являют собой свидетельства, чья подлинность несомненна.

Впечатление, оставляемое виртуальными репродукциями этих свидетельств, в определенном смысле уступает эффекту от созданного Томашем Кизны фотоальбома «ГУЛАГ» с подзаголовком-перечислением «Соловки. Беломорканал. Вайгач. Театр в ГУЛАГе. Колыма. Воркута. Мертвая дорога». Эти крупноформатные, технически совершенные репродукции фотографий принудительных работ, бараков с людьми на нарах, арестованных, больных в санчасти, групп заключенных в актерских позах заменяют отчуждение и отчужденность виртуальных изображений некоей квази-непосредственностью, возможной при перелистывании страниц фотоальбома. Крупные планы или увеличенные фрагменты дают представление о невероятной площади лагерных комплексов, на которой раскинулось множество построек: бараки, административные здания, санчасти, карцеры, сторожевые вышки. Мы видим людей с тачками, кайлами, лопатами в рудниках, на строительстве каналов, среди вечной мерзлоты. Нас, читателей и зрителей, эти тексты и изображения принуждают к тому неподлинному, вторичному свидетельствованию, которое в риторике именуется фиктивным [416] . Готовые и чувствующие себя обязанными свидетельствовать никогда не принимали и даже не обсуждали философию запрета изображений [417] . Свидетельство и запрет изображений исключают друг друга. В парадоксе выразимости невыразимого снимается соответствующий запрету изображения запрет говорить.

Как были восприняты эти свидетельства? Когда они нашли своих адресатов? Первые отчеты о лагерях на Соловках и строительстве Беломорско-Балтийского канала в середине 1920-х годов, как уже сказано, не получили устойчивого внимания на Западе. Та же участь постигала публикации 1940-х о Большом терроре и ГУЛАГе. Несмотря на доступность соответствующей информации из публикаций Бубер-Нойман, Кёстлера, Руссе и других, а также выигранные с опорой на показания осведомленных о ГУЛАГе свидетелей процессы против так называемых левых во Франции, в конечном счете сообщения эти отклика не получили.

Многие из первых текстов о холокосте были опубликованы в 1940–1950-е годы, а переводы соответствующих отчетов, прежде всего французских и итальянских, в Германии выпускались с начала 1960-х, что, как известно, положило начало морально-исторической дискуссии об этих текстах и их предмете. В России с момента появления лагерных текстов 1950–1960-х годов решающую роль в их рецепции играл читательский андеграунд. Благодаря складывавшемуся в этот период институту самиздата [418] , который занялся неофициальным распространением этих непечатаемых текстов (поначалу использовались примитивные технические средства тиражирования), такие произведения могли оказывать воздействие путем неофициальной циркуляции. Читатели этих машино- или рукописных списков стали первыми, кто смог оценить их свидетельский характер.

После доклада Хрущева Гинзбург рассчитывала на возможность опубликовать свои мемуары, тем более что повесть Солженицына «Один день Ивана Денисовича» была допущена к печати. Но этого не случилось. Зато они циркулировали и имели небывалое влияние в вышеупомянутом андеграунде. В 1967 году ее мемуары были изданы по-русски издательством «Мондадори» без ее участия – эта публикация в тамиздате, в свою очередь, повлияла на рецепцию в России. «Крутой маршрут», чьей первостепенной задачей не было «ходатайство» за томящихся в лагерях, был воспринят как первый разоблачительно-просветительский текст и приобрел функцию «референциального текста» для лагерных отчетов Солженицына, Волкова, Шаламова [419] . Солженицынский «Архипелаг ГУЛАГ» тоже распространялся в самиздате, причем обладание таким экземпляром грозило серьезными неприятностями. Но за границей о нем узнали. Появившиеся английские, немецкие, французские переводы сделали этот текст (поначалу) главным свидетельством о ГУЛАГе, из чего можно сделать вывод, что уже имевшиеся знания о публикациях 1930-х годов и более позднего времени явно не породили традиции. Лишь теперь информация о репрессивной системе становится сенсацией.

Отчет Штайнера был опубликован в 1972 году с одобрения Тито (несмотря на происходившее на Голи-Отоке) [420] и стал бестселлером в Югославии; в 1976 году книга вышла в Германии, последовали переводы во Франции и в США. (Если Штайнера не трогали и прославляли как некоего героя, то ссылавшийся на его труд Данило Киш подвергся перекрестному огню политически мотивированной критики, которая в итоге вынудила его эмигрировать во Францию.) Иная судьба у записок Марголина: в русском подлиннике этот текст, написанный в Израиле в 1946–1947 годах вскоре после освобождения автора из лагеря, задолго до солженицынского «Архипелага ГУЛАГ», а по точности и охвату анализа лагерной системы предвосхищающий многие аспекты «Архипелага», до сих пор не опубликован в России полностью. На смену частичным переводам 1940-х годов на французский и английский языки пришел лишь французский перевод Любы Юргенсон, сделанный с несокращенного русского подлинника; в 2013 году увидел свет немецкий перевод с него же. В Израиле 1940-х годов публиковать этот отчет были не готовы по политическим причинам. Таким образом, в ту острую фазу, которую имел в виду Марголин, свидетельское послание этого текста вообще не достигло цели. Сегодня его можно читать как свидетельство, переданное с запозданием. Не смог потрясти мир в тот решающий период и «Иной мир» Герлинг-Грудзинского, которому должный прием был оказан лишь в посткоммунистической Польше.

Очевидно, что существовало два варианта распространения свидетельств: публичный и тайный. Но был и этот случай тщетного свидетельства.

Перед многими читателями (включая рецензентов) лагерных текстов встает вопрос об их аутентичности в смысле интенсивности и убедительности. На этот вопрос отвечают по-разному в зависимости от того, что оценивается с этой точки зрения: рассказы/повести, автобиографии или «непосредственно» повествующие о лагерной жизни жанры наподобие писем или дневников. Автобиографии уже рассматривались и обильно цитировались; аутентичность художественного повествования можно проследить на примере «Одного дня Ивана Денисовича» Солженицына; примерами же второй сферы послужат хранящаяся в «Мемориале» переписка заключенного сталинских времен с живущей на свободе подругой и дневник представителя противоположной стороны – надзирателя.