Чтение онлайн

Своего рода лагерную теорию аффектов предлагает Шаламов, устами рассказчика от первого лица изображая их последовательность: горечь, равнодушие – ему безразлично, что с ним будет; затем страх, что его снова сошлют на тягчайшие работы, в шахту; далее зависть к умершим товарищам и живым соседям, «которые что-то жуют, которые что-то закуривают»; о любви он пишет, что из всех чувств она уходит первой и возвращается последней – или не возвращается. Но раньше нее – жалость, причем сначала к животным, а не к людям.

Кем ощущает себя голый, грязный, покрытый фурункулами и нарывами больной тифом? Штейнберг по прошествии пятидесяти лет невозмутимо повествует о разрушительных драмах плоти, нимало не заботясь о возможном чувстве смущения. Отчет Шаламова о тифозном бараке тоже мучительно подробен. Леви сокрушается «о нашем позорном страдании, о нашем постыдном недуге» ночного мочеиспускания. Солженицын, живописуя вонь, грязь, пропитанную нечистотами обувь, постоянную мучительную необходимость пользоваться парашей и полную физическую запущенность, преодолевает стыд и отвращение при помощи саркастического тона, создающего дистанцию по отношению к описываемому.

Мрачные картины отправления физиологических потребностей и прилюдных сексуальных актов допускают, помимо саркастического дистанцирования и фактографической фиксации, отвращение и страх со стороны наблюдателя. Отказ Гинзбург наблюдать за сценой сексуальной распущенности продиктован ее стыдом за уголовниц. Несколько иначе относятся к молодым заключенным, которых (еще не испорченных) принуждают к гомосексуальным действиям, причем покорность навлекает на них издевательское презрение эксплуататоров. Во многих текстах подобные наблюдения сопровождаются выражением жалости к обесчещенным подросткам.

Для многих заключенных эпизоды обязательного раздевания (сдача одежды на дезинфекцию) – первый опыт наготы среди других обнаженных людей. Некоторые описывают лихорадочный порыв прикрыться – естественный или продиктованный воспитанием рефлекс. О мучительном личном досмотре при первых допросах многие авторы вспоминают как о крайнем унижении, обезличении, ломке самовосприятия.

Так же говорится о стыде, который сочетается с презрением к себе, о таком стыде, который превращает стыдящегося в объект, вызывая раскол между «я» и Другим (внутри «я»), проявляющим слабость (страдающим от тифа), ворующим, заслуживающим порицания, – стыде телесных недостатков и нравственной небезупречности. Марголин стыдится своей неспособности справиться с работой на лесоповале; стыдится, когда впервые бьет другого человека и в этот момент чувствует себя расчеловеченным.

У Леви стыд связан с виной выжившего; об этой связи как о бремени, накладывающемся на чувство радости (при освобождении), сообщают ему и другие люди. Этому аффекту, от которого он не находит спасения, посвящена одна из глав его книги «Канувшие и спасенные».

Утрата самоуважения, вызванная унижениями и собственной морально-физической несостоятельностью, переживается как гложущая боль. Стыд бесчестья, затрагивающего все жизненные функции, оборачивается стыдом при виде недостойной смерти.

Случаются и внезапные перемены в экономике аффектов, чувств, эмоций; так происходит с Гинзбург, когда ее чувства радости и счастья по поводу написанного на латыни любовного письма от друга, а впоследствии супруга вдруг сменяются отвращением и ужасом при виде наполненного человеческим мясом котелка, содержимое которого она вынуждена идентифицировать. В гетеротопные моменты вспыхивает аффект надежды или восторга от чтения стихов – и переходит в аффект отчаяния.

Иное дело – случаи застоя, заморозки аффектов, не получающих ни смены, ни динамики, а носящих характер «мономании», как показывают трактат Марголина о ненависти или отрывки о жажде еды, муках голода, этом физиологическом и вместе с тем психическом аффекте, который как бы въедается в душу, подавляя все прочие чувства. Чувство голода перевешивает сострадание и любовь; Герлинг-Грудзинского это возобладавшее чувство наполняет стыдом, трансформируемым в аффект бурного негодования по отношению к виновникам происходящего.

Но случается наблюдать и отсутствие чувств, отмечаемое Шаламовым, когда он пишет о полном «равнодушии» всех ко всем, о постепенном отмирании любых чувств. Отмирание «душевных способностей», facultates animi, утрата аффектов, бесчувственность предстают в этих отчетах несомненным признаком расчеловечения.

Это отсутствие симпатии и эмпатии особенно характерно для доходяги. Доходяга пребывает в состоянии апатии, бесстрастия, включающем апраксию, «бездействие» (хотя явилось это состояние результатом не мистических упражнений, а выпавших на его долю колоссальных лишений).

Суждение о благотворном даре формы не пригодилось, как представляется, авторам тех текстов, которые преступают границу декорума и не предлагают никакой смягчающей эмпатии, скорее лишь повергая в смятение.

В некоторых случаях форма утрачивает терапевтическое действие, становясь «агрессивной». Происходит это потому, что натиск фактов препятствует регуляции аффектов, – и читатели остаются без очищения чувств, без катарсиса. Это касается «бесстыдного» текста Боровского о работе на погрузочной платформе и упомянутых в самом начале отчетов Мальсагова и Киселева-Громова о безмерной чекистской жестокости на Соловках, которые рождают эффект страшной сенсации.

Чтение лагерных текстов может воздействовать по-разному в зависимости от читательской позиции: можно либо смириться с тем, что они не гарантируют эмоционального катарсиса, либо признать, что удачно найденная форма восстанавливает человеческое начало. Ведь удавшиеся авторам описания, впечатляющие визуальные картины, поэтичные пейзажные зарисовки и сцены упоенной декламации стихов доставляют еще и эстетическое удовольствие. Моменты напряжения тоже позволяют читать эти тексты с эстетической точки зрения, узнавая о том, как авторам удалось выжить и как они в конце концов освободились из лагеря.

Таким образом, нельзя отрицать ни литературную, ни эстетическую сторону этих текстов. Однако верно и то, что, как неоднократно повторялось, речь здесь об особой разновидности литературного, к инаковости которой привыкаешь лишь в процессе чтения. Роль фиктивного очевидца, «отводимая» читателю этими способами письма, подразумевает аффективный обмен: неизбежность приобщения к этим текстам, в которых пишущие делятся своими воспоминаниями.

Но верно также и то, что написанные тексты содержат в себе ненаписанное, а невысказанное не могло быть высказано. В «Архипелаге ГУЛАГ» говорится: «Главного об этих лагерях уже никто никогда не расскажет».

Начать работу над этой книгой мне позволила стажировка в качестве научного сотрудника в Международном исследовательском центре культурологии (IFK) в Вене с его непревзойденными рабочими условиями. Но для завершения проекта требовалось постоянное ободрение. Его я нашла в первую очередь у Йоханны-Ренаты Дёринг, которая не только последовательно читала все главы по мере написания, но и обогащала их указаниями на упущения и недостаточную развернутость изложения. Ей я особенно признательна. За критическое прочтение текстов и многочисленные предложения я также благодарю Петера Лахманна. К этим способам поддержки присоединялись и другие виды помощи: предоставление материалов, отправка релевантных новых публикаций, обсуждение отдельных аспектов постановки вопроса. Здесь я благодарю Сюзанну Франк, Томаша Гланца, Надежду Григорьеву, Рудольфа Хельмштеттера, Маргариту Ивановну Лекомцеву, Метку Лукман, Сильвию Зассе, Шамму Шахадат, Франциску Тун-Хоэнштейн и Леону Токер. Создание оригинал-макета, как известно, процесс трудоемкий, в котором помимо устранения опечаток важно прежде всего правильно воспроизвести цитаты из источников и научной литературы, соблюсти формальности библиографии и именного указателя, – всем этим я обязана Хельке Шмаль, которая, кроме того, была неутомима в поиске ускользнувших цитат. Анну Лахманн я благодарю за советы в выборе наиболее выразительных отрывков из непростых текстов и проявленное к автору понимание. Благодарю также Александра Шмитца за внимательную, терпеливую, вдумчивую редактуру и Бернда Штиглера – за включение текста в издательскую программу Констанцского университета. За блестящий перевод книги на русский язык благодарю Нину Ставрогину.